«Я научилась жить чужой болью»: поэт и военкор Анна Долгарева о стихах и штурме Мариуполя

В 2025 году Анна Долгарева стала главной героиней документального фильма «Гомеры русской весны», посвященного участникам СВО. Ее история драматична: в 2015 году отправилась к своему будущему мужу на Донбасс, но... ополченец ЛНР Алексей Журавлев погиб, а Анна определилась на фронт военкором. Анна рассказала, как судьба испытывает на прочность и в чем уникальность Z-поэтов.

Стихи она пишет с детства, но «проснулась знаменитой» после публикации «Бог говорит Гагарину…» в соцсетях. Сегодня Анна Долгарева — автор 14 книг, лауреат множества престижных наград.

— Анна, ваша первая прозаическая книга «Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые записки» была отмечена премиями «Слово» и «Гипертекст». А как поклонники вашей поэзии встретили ваше обращение к документальной форме?

— Эта книга — сборник моих репортажей с 2015 по 2024 год. В принципе я получила достаточно хорошие отзывы на нее и не самый плохой тираж. Понятно, что это не бестселлер, но и не стыдно. Это ни в коем случае не художественная, а чисто документальная проза. Задумка на самом деле родилась еще в 2016 году. Я же в 2015-м уехала на Донбасс. После гибели Алексея я очень боялась, что не выдержу этого.... Потом я решила для себя, что хочу пойти воевать в его батарею, но один человек сказал мне, что журналист я хороший, а какой из меня артиллерист — вопрос. Так я стала военным корреспондентом: и писала, и снимала.

Сейчас мне, конечно, жаль, что я столько времени потратила на визуальный формат, потому что все эти съемки рано или поздно канут в безвестие. А тексты сохраняются. И они стали основой для книги.

— Ваши фронтовые истории посвящены конкретным людям — среди них незрячая бабушка, красавица Ира, которая лишилась ноги, начальник военной полиции Краснодона Марат, ролевики Вик и Шаи. В общем, вы завели много новых знакомств. Какая история была самая впечатляющая?

— За эти долгие девять лет правда было очень много знакомств. В книге около 60 очерков. Самые дорогие, самые важные тексты — это первая часть. Она, кстати, получилась меньше по объему, чем вторая и третья…. Тогда я еще, видимо, не достигла предела человеческой трагедии, после которого все это начинает уже восприниматься чуть более отстраненно. Когда я приехала, все совсем наживую воспринимала, ну и, соответственно, вышли более заряженные эмоциональные тексты.

— Вторая часть посвящена штурму Мариуполя, в котором вы принимали участие.

— Я прошла весь штурм Мариуполя, двигаясь сразу за штурмовиками в районы, которые только-только освобождали. Случались курьезы. Однажды меня занесло в район, который еще не был освобожден. Там шел стрелковый бой, а я вылезла из руин дома с «сувениром» в лице бесхвостого кота.... Бойцы, к которым я вышла, вообще сначала не поняли, что я за человек такой — в нестандартном бронежилете, без каски, практически в гражданской одежде. И у них, конечно, возникло много ко мне вопросов. Я показала свою журналистскую аккредитацию. Мне кажется, они не готовы были взаимодействовать с журналистами, и только когда ко мне подбежал кот и я схватила его на руки, они поняли, что я не украинский диверсант....

— Ваше зооволонтерство на фронте — особая тема. Я, например, подписана на ваш блог от имени кота Феликса и с интересом слежу, как вы спасаете выживших после обстрелов животных и ищете им дом, хотя, если честно, приходилось слышать и негативные отзывы об этой деятельности — мол, занимаются ерундой. Кстати, Феликса вы тоже нашли на развалинах?

— Я подобрала его котенком, сейчас он взрослый кот, ему уже больше 10 лет. И, скорее всего, скоро у него будет новый друг, юный мейнкун Лаврик. Вот и из предпоследней командировки я вернулась с беременной кошечкой Соней, она вышла из Мирнограда со своими людьми, то есть они все это время жили с ней в подвале. Но потом им пришлось оставить ее в пункте временного размещения (ПВР), потому что дальше они собирались ехать куда-то вглубь России и не рискнули брать с собой кошку, неизвестно же, как что сложится. Когда я оказалась на ПВР, Соня сразу пришла ко мне и начала мурчать, я поняла, что не могу ее здесь оставить.

А что касается негатива.… Вы знаете, вначале я находилась в таком чудовищном стрессе от нереального количества разрушенных человеческих судеб, от запредельной концентрация трагедии, что мне вообще было все равно, ругают меня или хвалят, я вообще не знала, что там про меня пишут, критикуют, не критикуют…. После Мариуполя стало попроще, потому что больше у нас таких штурмов не было. А потом произошло харьковское отступление. Это для меня было безумно тяжело.... И вот как-то на бывших украинских позициях вместе с волонтером Женей Михайловой мы нашли маленькую кошечку.…

— И много вы оттуда вывезли животных?

— Ну после двух десятков я перестала считать. Для меня это побочная история, а есть специальные зооволонтеры, которые оттуда сотни кошек и собак вывозят. А я всегда стараюсь брать на всякий случай билет в купе, в котором можно провозить животных. Иногда бывает так, что в купе животных брать нельзя, тогда я беру для кошки билет в багажное купе, она едет отдельно от меня, я прихожу ее проведать, покормить.

— Расскажите, как вы начали писать стихи….

— Я пишу стихи всю жизнь, сколько себя помню. Начала рифмовать практически сразу, как научилась говорить. Вот у Блока было первое стихотворение в пять лет про котика милого, а у меня было в три года «бобик-тобик, крепко спал и на речку не попал. Он кричит, что глубоко, и вообще не знаю что». Мама его даже тогда записала и продолжала это делать все мое детство. Первый сборник у меня вышел в 2007 году. К сожалению, эти стихи не сохранились и это, конечно, обидно. Они в общем были не такие плохие на самом деле. А потом я начала публиковаться в «Живом журнале» и довольно быстро стала популярной сетевой поэтессой. Видимо, какая-то харизма в этих стихах была, хотя, конечно, мне очень не хватало филологического образования, я же технарь. В ту пору среди сетевых поэтов было принято издавать стихи за свой счет, а потом продавать их на своих концертах. Сначала 500 экземпляров продалось, потом еще 500. Конечно, заработать на этом было невозможно, но поднимало самооценку.

— А когда поняли, что «проснулись знаменитой»?

— Это было до СВО, наверное, 2019 год, я опубликовала стихотворение и набрала тысячи репостов.

— Термин «зет-поэзия», похоже, становится сомнительным, многие поэты патриотической тематики его уже не одобряют. Как думаете — почему?

— Мне, честно говоря, выражение «зет-поэзия» тоже не очень нравится. Но ведь оно прижилось. Можно было бы сказать: «донбасская поэзия», но это еще хуже звучит — примерно, как «тульская» или «кемеровская». Региональные акценты тут не нужны, ведь дело-то не в этом.…

— А в чем?

— Дело в том, что после 2022-го года «зет-поэзия» стала достаточно массовой. В нее пришли люди, которые стихов никогда не писали, а тут вдруг в них проснулись какие-то чувства, и они захотели облечь их в художественную форму. Но художественной формой многие из них не владеют, а патриотические чувства, само по себе, конечно, очень хорошо, но это еще не значит, что они представляют какую-то литературную ценность.

Еще одна частая проблема с этой поэзией: в нее идут авторы, которые мало читали. Они, конечно, знакомы с Пушкиным, Симоновым, но что происходило в русской литературе последние 50 лет, особо не знают.... Я Симонова очень люблю, но нельзя же его без конца плагиатить. Оставьте Константину Михайловичу право быть уникальным. Все-таки поэзия — это несколько больше, чем то, что можно выразить в блоге. Это уникальная интонация, язык.

Вот, например, последнюю премию «Слово» в номинации «Молодой автор» выиграл молодой поэт и боец СВО Амир Сабиров. И один мой друг, известный, состоявшийся литератор, пишет мне: «Какой ужас!». И действительно, по факту приводит такие строчки, которые, с его точки зрения, это не совсем сложившийся литературный опыт. И я в общем согласна, что у Амира бывают небрежные образы, которые надо как-то править, вычищать. Но при этом его поэзия абсолютно уникальна, ее ни с чем не спутаешь. Она говорит языком юного человека 21 века. И у нас такого еще не было. Амир такой один. И он не едет ни на чьем наследии.

Еще мне очень нравится поэт Алексей Шмелев. У нас с ним совершенно разные подходы. Я, грубо говоря, пишу из тьмы, а он — из света. У него очень гармоничные стихи, они несут гармонию. Мне нравится все разламывать, развинчивать, разбирать, а он собирает.…

— За прозой следите?

— Да, но, по-моему, еще никто не приблизился к Даниилу Туленкову и его «Шторму Z». Хотя я, конечно, понимаю, что там тоже могут быть какие-то чисто литературные претензии. Но это сильнейший, ярчайший, документальный текст на тему СВО.

— Вы недавно вернулись из командировки в зону СВО. Как работалось?

— Я записала несколько интервью. Вот, надеюсь, в следующей поездке получится как-то поинтереснее и уже с выездами туда, где опасно. Сейчас, к сожалению, журналистам очень сложно работать, потому что появилась так называемая зона смерти — это около 20 километров до передовой, которую, к сожалению, преодолевают далеко не все. Дронов летит очень много, и сейчас это уже личный выбор командира, готов он брать с собой журналиста или не готов.

— Вы уже 11 лет на фронте. Насколько за эти годы изменилось ваше мировосприятие?

— Я, пожалуй, стала добрее. Научилась воспринимать чужую беду и боль. На фронт я уезжала человеком достаточно юным, эгоцентричным и безжалостным. С другой стороны, параллельно с этим появился какой-то цинизм: ты понимаешь, что всех не спасешь. Если бы я сейчас сохраняла максимальный уровень эмпатии, я бы просто «уехала». Поэтому на самом деле я понимаю сейчас, что очень сильно держу себя в руках и «расстегиваюсь» только, когда пишу стихи. Без эмоциональной свободы просто ничего не напишешь.

— Чем будете заниматься, когда закончится специальная военная операция?

— Мне было бы безумно интересно поработать журналистом в Арктике. Вторая моя мечта — это преподавание литературного мастерства. Но это, конечно, сфера более кропотливая и сложная. А я привыкла к тому, что моя работа всегда приносит мне очень много впечатлений.

— У вас, наверное, огромный круг общения. С кем-то из героев вашей книги поддерживаете контакт?

— Да, общаюсь со многими своими героями. Но мне нужно не так много общения, как может показаться. Недавно с удивлением узнала от подруги, что я человек очень замкнутый и сдержанный, что говорю мало и по делу. Это несколько не вязалось с тем образом себя, который я нарисовала себе когда-то в юности. Но мы ведь меняемся….

ДОСЬЕ

Анна Петровна Долгарева — поэтесса, журналист и военный корреспондент, член Союза писателей России. Родилась 4 августа 1988 года в Харькове. Окончила Луганский государственный университет имени Владимира Даля и Институт прикладной психологии в социальной сфере по специальности «практический психолог». Победительница VII всероссийского фестиваля молодой поэзии имени Леонида Филатова «Филатов Фест», лауреат Волошинского конкурса (2022), VIII международного литературного фестиваля-конкурса «Русский Гофман» (2023). С 2015 года работает военным корреспондентом.

СТИХИ

Бог говорит Гагарину

Бог говорит Гагарину: Юра, теперь ты в курсе:

нет никакого разложения с гнилостным вкусом,

нет внутри человека угасания никакого,

а только мороженое на площади на руках у папы,

запах травы да горячей железной подковы,

березовые сережки, еловые лапы,

только вот это мы носим в себе, Юра,

видишь, я по небу рассыпал красные звезды,

швырнул на небо от Калининграда и до Амура

исключительно для радости, Юра,

ты же всегда понимал, как все это просто.

Мы с тобой, Юра, потому-то здесь и болтаем

о том, что спрятано у человека внутри.

Никакого секрета у этого, никаких тайн,

прямо как вернешься — так всем сразу и говори,

что не смерть, а яблонев цвет у человека в дыхании,

что человек — это дух небесный, а не шакалий,

так им и рассказывай, Юра, а про меня не надо.

И еще, когда будешь падать, не бойся падать.

Апрель, 2019

А воздух жаркий и липкий, и так его мало.

Пропустите, говорит, пропустите, я Его мама,

но ее, конечно, не пропускают,

ад хохочет, трясется и зубы скалит, торжествует.

А она говорит: дайте мне хоть ручку Его неживую,

подержать за ручку, как в детстве, я же мама, куда мне деться.

Вот она стоит, смерть перед ней, в глаза ей смеется,

Пасть у смерти вонючая, зрачки-колодцы,

Смерть идет по земле, истирает гранит и крошит,

А она отвечает:

Маленький мой, хороший,

Ты уж там, где ты есть, победи, пожалуйста, эту дрянь.

Ты вот ради этого, пожалуйста, встань,

Открывай глаза свои, неживые, незрячие.

И плачет, сильно-пресильно плачет.

Он войдет в ее дом через три дня.

Мама, скажет, мама, послушай, это и правда я,

Не плачь, родная, слушай, что тебе говорят:

Мама, я спустился в ад, и я победил ад,

Мама, я сделал все, как ты мне сказала.

Смерть, где твое жало?

Апрель, 2018

ВАЖНО!

Критики отмечают, что в поэзии Анны Долгаревой «обжигает искренность, которую показывать так обнаженно еще недавно считалось неприличным». Литературовед Анна Жучкова пишет, что поэтесса не только «возвращает универсальные истины и вписывает современность в новый метанарратив», но и делает это «со всей глубиной аффекта, потому что говорит из себя, из своей внутренней человеческой правды, обретая в ней поэтическую правоту». Также литературовед отметила, что в стихах одновременно сочетаются разговорность и символическая сгущенность образа, фольклорное причитание и библейский слог.