пт 18 октября 17:14
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

Мистификации

Мистификации

Олег Шейнцис: Захаров шутит, что я не подарок. Но и он не подарок

[i]Наши «спонсоры» — настоящие «мертвые души». «Чара» обворовала все театры по-черному. Денежки шли ей автоматически. Так подписывают контракт с директором школы умалишенных, потому что «этим» деньги давать нельзя Сценограф [b]Олег Шейнцис [/b]и театр «Ленком» — кровные родственники. Творческий тандем Марка Захарова и Олега Шейнциса насчитывает не одно десятилетие. Его взгляд на театр артистичен, современен и живописен. Потому что художник Шейнцис, уроженец Одессы с потрясающим юмором и свободой космополита, считает своим кумиром мирискусника Александра Головина. Отсюда — красота, конструктивное многоголосие и безудержная фантазия, бьющая через край в «Женитьбе Фигаро», «Чайке», «Юноне и Авось», «Варваре и Еретике». Захаров считает Шейнциса режиссером-сценографом. А это уже, как ни крути, знак качества.[/i] [b]-Почему декорации к спектаклю «Мистификация» по «Мертвым душам» Гоголя представляют своеобразный «дайджест» ваших собственных работ в «Ленкоме»? Театру не хватило средств? [/b] — Театральный язык постоянно усложняется: мысли, идеи, образы становятся многослойнее. С «Мистификацией» все произошло не от бедности — вид «сборных» декораций экономически еще дороже. Это игра в коллаж: вроде бы вытащили старье из подвалов. На самом же деле все сделали заново. Базис — «Юнона», финал — «Жестокие игры», элементы «Чайки», «Поминальной молитвы», «Фигаро». Идея рисковала обернуться для меня таким «предсмертным» подведением итогов. Эта мысль пугала и тревожила: не будет ли ощущения замкнутого круга от колеса из «Жестоких игр» — моей первой работы в «Ленкоме». Через какие образы можно выразить эмоции, связанные с Гоголем, Россией, театром? Субстанции загадочные, непредсказуемые, вызывают болезненный интерес. Россия — абсолютно мистическая земля, живущая по только ей ведомым законам. Разобраться и предсказать что-либо невозможно. Так же дело обстоит и с Гоголем, и с театром. Никогда я не мог понять, что такое театральная сцена, что такое литература Гоголя и что такое страна, в которой я живу. В нашем спектакле возникло триединство этих понятий. Жители театра — особый вид людей. Они работают в загадочной среде. Сцена — абсолютно живой фантом, ведущий себя непредсказуемо. Она вмешивается в наши взаимоотношения, ей присущи человеческие черты. Там не очень хорошо действуют законы физики и механики, а больше живут законы человеческие. Люди, которые трудятся на сцене, это прекрасно знают и научились общаться с фантомом. [b]— То есть вы считаете сцену одушевленной.[/b] — Абсолютно. Она не любит ложь, протестует, наказывает за ошибки. Как складывается успех—неуспех спектакля? Сцена может противиться, вмешиваться, не прощать. То же и с классиками. [b]— Ведь Гоголь — из тех, кто вмешивается.[/b] — Он очень активен. Такое впечатление, что он не умер. Я понял: сцена и Гоголь — один мир. Россия — явление того же порядка. Россия и сцена — существа женского рода. Гоголь — вообще не человеческое существо, имеющее пол. Хотя черты, на мой взгляд, в нем преобладают женские. [b]— Но юмор — совершенно не женский. Не знаю женщин с таким юмором.[/b] — Мы и мужчин с таким юмором не знаем. Не юмор, а какой-то космический хохот. Им крутит стихия, он жертва очень мощных, разрывающих на части сил. Подозреваю, что Шекспир — из числа таких людей. Вокруг них всегда загадки и споры: кто они на самом деле? В наше время часто слышишь: это невозможно. Но художники — неистребимый народ. Брось его в невыносимые обстоятельства, где невозможно самовыражение, отбери весь инструментарий, он все равно создаст свое. В «Мистификации» мы играли, создавая спектакль из невозможного. Если у тебя есть ворох ассоциаций, можно использовать окружающий материальный мир и ассоциативные броски. Взаимодействие противоречивых элементов рождало сильный эмоциональный посыл. В России царит культ эклектики. На сцене тоже — механизмы и скрипочки, хрупкие девочки и сумасшедшие плунжера — все вместе. Децибелы, киловатты, генераторы, электропроводка — все живет одной жизнью и создает явление спектакля. Я знаю, как коллаж элементов должен воздействовать на психику зрителя. Это уже проблема моего выбора — взять только то, что нужно. Обнаглевшая театральная техника вырывается из-под контроля, влезает в игровое пространство в прологе, индустриальное колесо замыкает композицию в финале. В многослойном пироге спектакля на аскетически пустой сцене по-российски работают монтировщики, плюющие на артистов. Логики никакой, но это неправильное здание стоит и живет своей жизнью. Что такое сцена и кто на ней начальник и хозяин — загадка. [b]— В спектакле заложен еще мотив грандиозной мистификации, обмана: липовые спонсоры, прогоревшие меценаты — МММ и «Чара», — названные в программке. Морочить голову публике тоже входило в правила игры при постановке спектакля? [/b] — Конечно. Никто не хочет помогать театрам, а они без конца кого-то благодарят. Наши же «спонсоры» — настоящие «мертвые души». Особенно «Чара» нам дорога: обворовала все театры по-черному. Внаглую подписала контракт с СТД, взяв с него обязательство, что все театральные работники будут иметь дело с ней. А то они, дети неразумные, в деньгах ничего не понимают. Мы избавим их от мук, сделаем их богатыми. Денежки в «Чару» шли автоматически. Так подписывают контракт с директором школы умалишенных, потому что «этим» деньги нельзя давать. Все время хочется сказать «спонсорам» большое спасибо за то, что российский театр выжил и спектакль «Мистификация» вышел. Надо благодарить врагов. Они учат стойкости. [b]— Не кажется ли вам, что на фоне технических достижений шоу-бизнеса и кино все театральные спецэффекты выглядят наивно? [/b] — Театр со своей примитивной машинерией не претендует на первенство. Он живет совсем другими задачами. И обладает редкими особенностями. Для меня загадка: почему чистый дух живет на сцене с 7 до 10 вечера? Именно в это время пробуждается фантом, и сцена «включается». Выходит нервный актерский организм, берет пару нот... Если эта пара окажется фальшивой, начнутся накладки со светом, полетят двигатели — и спектакль не случится. Фантом отказывается функционировать, лампочки тускнеют, артисты перестают быть заразительны. Если фантом вырывается из-под контроля, происходит выплеск эмоций. Один из художественных приемов в «Мистификации» — идти поперек грамоты. То есть красивая картинка или эффектный костюм изгонялись нещадно. Мы не хотели играть в красивый театр. Не создавали произведение искусства. Мы пытались познать своими странными мозгами (хотя на этой территории у всех мозги странные) все три странности — Россию, Гоголя, сцену. Мы нырнули в непредсказуемый мистический мир и вели себя там робко, дилетантски, любопытно. В жестких формулировках есть опасность. Лучше полагаться на интуицию и подчиняться процессу, давать ему возможность руководить тобой. Как в момент броска камушка в «Сталкере» весь организм концентрируется и указывает направление. Сумеешь получить кайф от такого путешествия — получи. Потом примешь меры, вернешься и перестанешь морочить голову. Жить в непредсказуемом, азартном, страшном мире интереснее. [b]— Что такое Чичиков? [/b] — Чичиков — это мы, наши дурацкие души. Мы пропитаны Гоголем, его отчаянным юмором. Он наш соратник. И жертва. Мы сами его персонажи. Биография нашего театра взбунтовалась: не мы поставили спектакль «Мистификация», это «отрыжка» театра. Он накопил в себе эмоции и как бы говорит: «Щас спою». Так честнее: отчаяние, жертвенность, болевые судороги. Мы — обреченные. [b]— Один из способов сделать современный спектакль — дать театру как бы сделать его самому. По каким еще путям идут современный театр и сценография? [/b] — Безумно люблю позволять себе роскошь разнообразия. Общая политика театра, эстетика меня не интересуют. Очевидно, я не могу стать художником Большого театра, но, уважительно относясь к их стилю и оставаясь самим собой, сделал «Любовь к трем апельсинам». Иронизировать над собой и не бояться упасть — свойство человека большой культуры. [b]— А ваша проба сил в жанре оперетты? [/b] — Во-первых, «Летучая мышь», на которую меня пригласил Александр Титель в Музыкальный театр Станиславского, — операбуфф. К проекту отношусь очень робко. Музыка — это свобода в жестких рамках. Мне кажется, вылезать из «Ленкома» на сторону надо с осторожностью. Я испорчен «Ленкомом». [b]— Почему вы всегда работаете только с Марком Захаровым? [/b] — Мне нравится с ним работать. Первый же спектакль в 1979 году — «Жестокие игры» — показал, что мне с ним хорошо. Тяжело, но хорошо. Спектакль возник, как «подарочный набор»: сделаете Арбузова — разрешим ставить «Томаса Беккета» Ануйя. Я понял, что это мой режиссер и мой театр. Симпатичная атмосфера — все молоды, амбициозны, динамичны. Хулиганье было порядочное. Никто меня не гноил, давали право на эксперимент. Я не тратил времени и сил на споры. Захаров — интереснейшая личность, многослойная, загадочная, противоречивая. В нем существуют, как в любом космическом явлении, все элементы таблицы Менделеева. Он, несомненно, Художник. У него непростые отношения с самим собой. С ним трудно, но сложность взаимоотношений такого рода для меня дорогого стоит. Это не минус, а плюс. Он каждый раз шутит: «Да и вы не подарок». Если мне будет просто с кем-либо, этот человек перестанет мне быть интересен. Если бы он был мягким и ласковым, я бы очень раздражался. Высокая планка в творчестве требует высокого напряжения отношений. Талантливая личность с характером, позициями и всем набором противоречий не может быть простой и услужливой. Художник должен быть энергичен, действенен, осознавать сверхзадачу. Вопрос, зачем мы с Захаровым, не возникает у меня никогда. Что он для меня — по-моему, ясно. Как с ним? Это вопрос тактический. Моя политика сейчас: худруку не надо влезать в негативные стороны театрального процесса. Все, что могу взять на себя, — беру. Мы прекрасно понимаем, что нам хорошо до тех пор, пока мы вместе. Случись что — нам всем хана. [b]— Вы придумали образ «Золотой маски» — в настоящее время самой престижной национальной театральной премии. Чем питалась ваша фантазия? [/b] — «Маска» родилась как «домашняя» городская премия. Если бы мне тогда сказали, до каких масштабов она разрастется, не уверен, что взялся бы. Ну не пойду я оформлять парад на Красной площади при всем моем уважении к ней. А шесть лет назад мне хотелось, чтобы этот символ театра, «Золотая маска», украшал жизнь моих талантливых друзей, доставлял им радость. А если у других друзей будет жгучее желание ее получить, возникнет здоровая конкуренция. Рождению «Маски» предшествовала жуткая депрессия в стране. Стимулом было желание порадовать театральных людей: они так редко получают подарки. Из театральной жизни начал уходить кураж, и, чтобы избавиться от ощущения ущербности, мы решили сами создать праздник. Я думал о завораживающем, опасном театральном лицедействе. О многослойности масок: срываешь одну — а там другая, за привлекательностью чарующих глаз — целая бездна. Очаровательные женщины на маскараде... Театр — это тайна. Маска — ее символ. Со страхом и придыханьем мы стараемся проникнуть в нее. Венецианский карнавал с венецианкой под маской — мой идеал театра. Маски Гойи и испанское искусство, придворные карнавалы и Кармен, Незнакомка Блока и весь «Мир искусства», Мастер и Маргарита. Образ манящей и коварной женщины... Потом я побывал в Венеции, сделал «Женитьбу Фигаро», припомнил и «Принцессу Турандот». [b]— Первые «Маски» — раритет, вы делали их своими руками? [/b] — Не от амбициозности. Просто в России дотягивают до последнего момента. Важно было поспеть к первому фестивалю, чтобы не испортить праздник. Осторожно попросил помощи у ассистентов, они горячо «подцепились», и мы быстро с удовольствием сделали первую партию. Мы импровизировали, искали очарование глаз с дьяволенком в уголочке. Мне казалось, правда, что сначала надо было дать «Маску» нашим корифеям, а потом уже разыгрывать между нами, простыми смертными. Но, как выясняется, в нынешней интернациональной политике Дирекции фестиваля есть много нюансов. Была премия домашняя, семейная — стала государственная. Как только СТД перестал быть хозяином «Маски», добрая идея обросла официозом. Весь фестиваль превратился в не слишком привлекательную, довольно циничную индустрию интриг. А теперешние призы, поскольку делаются блатными фирмами, осыпаются чуть ли не в руках нынешних обладателей «Золотой маски». Хотя у меня самого две «Маски» — за ленкомовскую «Чайку» и «Любовь к трем апельсинам» в Большом театре. Приятно, ничего не скажешь.

Новости СМИ2

Михаил Бударагин

Кому адресованы слова патриарха Кирилла

Ольга Кузьмина  

Москва побила температурный рекорд. Вот досада для депрессивных

Анатолий Сидоров 

Городу нужны терминалы… по подзарядке терпения

Виктория Федотова

Кто опередил Познера, Урганта и Дудя на YouTube

Митрополит Калужский и Боровский Климент 

В чьей ты власти?

Дарья Завгородняя

Дайте ребенку схомячить булочку

Полина Ледовских

Трудоголиков домашний очаг не исправит