75 лет исполняется 10 ноября народному артисту России Виктору Сухорукову. Видя, как он легко запрыгивает на стул или зажигательно танцует, думаешь — календарная ошибка!
Любопытно: он не раз рассказывал о грехах молодости, неизбежно оставляющих следы на лице. Но этих следов почему-то нет. Может, потому, что в нем нет зла? Есть другое: обескураживающая искренность (не путаем с открытостью), иногда — шаловливая детскость, высочайший профессионализм и понимание и своей ценности, и своего таланта. Кстати, самое расхожее определение энергичного человека — «ртуть». Но это не про Сухорукова. Ртуть — холодная, а его бешеная энергия — теплая.
…У служебного входа в Театр имени Ермоловой, где мы договорились встретиться, Сухорукова ждут поклонники — уже знакомые ему мама с сыном и кудрявый паренек. Виктор Иванович появляется с чемоданом: реквизит. Объятия, фото на память. «Вы — гений!» — повторяет паренек, пряча в папку подписанные снимки. «Ой, ну ладно тебе…» — розовеет щеками Сухоруков. Приятно! Но и обязывает, он знает. Отсюда — и безумная требовательность к себе, и все сомнения. Моноспектакль «Счастливые дни» он показывает уже несколько лет. Но признается:
— Только недавно я угомонился, что все нормально!
Нормально?!! На постановку ходят по несколько раз, с восторгом! Она ведь всегда звучит по-новому! А «Шикарную жизнь» он показывал в других городах и только в октябре — в столице, в Театре Терезы Дуровой.
...Сначала звучит его голос и будто с неба льются стихи: «И облака, что пачки балерин…» Размышления о том, кто же ты. И вдруг… «Ма-ма-а-а-а!» Он выбегает на сцену с легкостью мальчишки — лопоухого Витьки. Взмах руками — и от его ладоней разлетаются по залу невидимые нити — все, вы в плену, глаз уже не отвести! Это магия. Он будет делать с залом все, что хочет, заставит смеяться, плакать… А сам — растворится в каждом зрителе, за два часа пройдя свой путь от рождения до юбилея.
«Мама, мама, дай мне, пожалуйста, рубль сорок…» Миг — Сухоруков поворачивается, пацан Витька исчезает, появляется… мама. На сцене — семь стульев и шесть табуреток, но этого достаточно, чтобы мы увидели барак, двери, смотрящие друг на друга. Витина мама идет по коридору, отмахиваясь: «Какие рубль сорок, и так в долгах как в шелках, отстань!» Еще миг — и исчезает мама, тут снова маленький Витька, он силится сдержать слезы. Его мечта пахнет апельсинами. Не может быть, чтобы она не сбылась! «Ма-а-а-ама…»
— Виктор Иванович, когда вы в «Счастливых днях» рассказывали, как принесли маме справку, что поступили, я заплакала: неужели ей все равно? А на «Шикарной жизни» боялась, что она не даст вам денег на эти апельсины в продмаге…
— Все правда! Увидев справку, мама ругнулась, по-простому. А когда я уезжал в институт, она, конечно, меня напутствовала, но денег не дала. Бабушка дала 30 рублей. С ними и поехал.
…Его путь от барака в Орехово-Зуеве к званиям и всеобщей любви — дорога, вымощенная то битым кирпичом, то осколками стекла. И было всякое. Он говорит: прошлое не прощается, оно — помнится.
А в последние годы ему не раз предлагали устраивать творческие вечера. Он долго отказывался:
— Представлял: сидишь ты в продавленном креслице, на столе бутылка с водой, собираешь вопросы из зала, иногда пустые… Скучно!
И решил сделать по-своему. Сыграть свою жизнь — так, чтобы не осталось в зале вопросов. Перед спектаклем у него есть лишь несколько пунктов: начало — и некие точки, через которые он продергивает воспоминания, нанизывая на их нить образы, ситуации, истории.
— А это кажется, что каждый такой вечер от другого отличается?
— Не кажется! Все, что я говорю, — это импровизация, экспромт на тему. Могу в этот раз демагогию развести, о ком-то сказать то больше, то меньше. Если я иду к людям с искренней исповедью, я все равно должен быть актером! Все должно иметь актерство; есть в этом одна опасность — как бы не заиграться и в жизни. Но тут такой опасности не было. Не хотелось банальности и появилось то, что вы видели. А так как просто разговаривать подчас мне и самому скучно, я решил где-то притопнуть ножкой, что-то пропеть, а где-то и сплясать. Кстати, я понял: на «Шикарной жизни» взрослые ностальгируют, а младшее поколение смотрит на это как на экзотику.
И подытоживает — «вроде ничего получилось». Ничего себе — «ничего»! Зал — битком. Народ то плачет, то стонет от смеха. Хотя Виктор Иванович и признается, что играет он свою жизнь — и потому робеет. Ах, Виктор Иванович, да люди на выходе из зала со счета сбились, перечисляя, сколько же ролей вы сыграли за вечер — от маленького Витьки до попутчицы-стервы…
А ведь сначала он приехал поступать в цирковое училище. Никаких сомнений — был бы шикарный цирковой, какое амплуа ни выбери. А тут жизнь у порога мечты испытала обманом. Это сейчас он рассказывает об этом с юмором: как его, наивного пацана, «развели» якобы преподаватели училища, пытаясь вытянуть деньги. Слушать смешно, но понимаешь: горечь этого злого обмана осталась у него в душе. Иначе не сказал бы, что больше никогда не прошел мимо этого места… Болело и другое. Почему-то ему все время надо было что-то доказывать.
— Я и сейчас доказываю. (Чуть пожимает плечами.) Каждый раз. Так было, причем с самого начала. То доказывал, что не зря приняли в институт. Потом доказывал Фоменко, что не зря он меня взял в свой театр в Ленинграде. Потом доказывал в тех ролях, которые мне доверяли, что не зря назначен на них, и каждый раз — что не зря пошел по этому пути. А я ведь мечтал стать актером и очень многим ради этого пожертвовал! И все было у меня: и благословение, и унижение, и насмешки, и презрение. «Ой, ну куда он, какой он артист — ха-ха-ха!» И когда меня приняли в ГИТИС, мои же товарищи и подруги, с которыми мы занимались в театральной студии, говорили: «Да как это его приняли?! Недоразумение. Скоро выгонят!» Я получал пятерку, в ответ неслось: «Пятерка — это не главное, и главное — не поступить, а закончить!» Потом — «главное не закончить, а устроиться…» То, что у меня были разрушительства в жизни, — факт, я сам себя разрушал, да я об этом не раз говорил. Но я и сегодня доказываю, что я — хороший актер, не зря ем хлеб. А может вообще — великий? Нагло звучит? Пожалуй… Надо демонстрировать скромность!
А может и не надо!
…Я слушаю и вспоминаю, как много лет назад в ответ на мою фразу «Трудно с вами, гениями!» Валентин Иосифович Гафт изогнул брови:
— А что трудного? Нас всего двое — я да Сухоруков, какие с нами сложности?
А потом прибавил, улыбнувшись:
— Насчет себя я пошутил!
— Ой… (Виктор Иванович слегка опешил) Я не знал... У нас прекрасные были отношения, жаль — не так долго…
— Вас гением не только Гафт называл. Вот цитата из интервью Владимира Бортко, так он отозвался о вашей работе в его новом фильме «Сталин»: «Главная интрига — это Хрущев, которого блистательно играет Виктор Сухоруков. Я считаю, он добрался до вершины актерского мастерства и стал гениальным артистом». Ни убавить ни прибавить. Фильм будет потрясением?
— Да! Фильм нашумит. Достанется даже кумирам истории! И процесс съемок был для меня уникальным. Бортко очень глубоко в тему погрузился. Многие ведь Хрущева как воспринимают? «Кукурузник»! А мне Владимир Владимирович говорил: «Ты посмотри, какие люди вокруг Сталина были, а ведь власть взял — он!»
— Улыбаюсь, вспоминая, как смешно вы рассказываете в «Шикарной жизни», как вас топили в ледяной реке на съемках «Бандитского Петербурга». У того же Бортко.
— А представляете, на озвучке этого фильма мне Бортко сказал: «Что же я тебя не видел и не знал, когда готовился к съемкам «Собачьего сердца»?»
— Неужели…
— Да, увидел во мне Шарикова! Но я ему сказал правду: «У вас все актеры были подобраны безупречно!»
Он никому ничего не предъявляет, хотя порой и задается вопросами без ответов. Почему, например, его начали снимать только в сорок? Говорит — не знаю. Может, не созрел? Но в картотеках-то был… Заметил его Юрий Мамин. Снял в комедии «Бакенбарды». А я перед встречей пересматриваю страшные «Счастливые дни» Алексея Балабанова. На экране — угловатый, острый, худой мужичок. От того, как ему холодно на экране, кажется, и в комнате повисает иней! А глаза?!..
— Название вашего моноспектакля «Счастливые дни» — это ведь отсыл к Балабанову?
— Конечно. Названий было много, я их менял по мере развития действа. Я прыгал из года в год, из времени во время, потом у разыгрываемых сюжетов стала обнаруживаться некая последовательность. И вдруг однажды я прыгнул на стул и завопил: «Он подарил мне счастливые дни!» Мама дорогая! В этот момент прямо щелкнуло: вот оно! Ведь любая встреча моя — это был счастливый день! Даже с Дорониной, хоть она меня и презрела, и с Ниной Сазоновой, и с Гафтом, со всеми теми, про которых я вспоминаю, про которых и проживаю на сцене свою жизнь.
— И с Балабановым… Я тут перечитывала ваши старые интервью и заметила, что вы не называете его фильмы, включая «Брата», среди знаковых своих работ. Почему?
— Объясню. Он писал это специально для меня, зная, что именно я буду его играть. Мы с Лешей Балабановым встретились в 1990 году, и это я, о чем сейчас редко вспоминают, перетащил его с Лиговки на Васильевский остров, в свою коммуналку, откуда потом сам уехал. Я был главным героем в его первой картине — «Счастливых днях» по мотивам пьесы Сэмюэля Беккета. И до «Брата» были фильмы «Замок» и «Про уродов и людей». На съемках мы не думали, что у фильма будет такой успех и что это в каком-то смысле будет победа над временем, поскольку фильмы эти и правда пережили поколение. Но я относился к «Брату» как к… собственности. И я не называю его в обойме фильмов, которые открывали меня, в которых прихожу к людям немного другим, новым. Таких фильмов чуть больше пяти: «Комедия строгого режима», «Про уродов и людей», «Остров», «Бедный, бедный Павел», «Не хлебом единым» да «Агитбригада «Бей врага». У меня много картин, которыми я дорожу, но фильмами Балабанова я не просто дорожу, это — я, мое, мой родильный дом, и Леша для меня в жизни — и как отец, и как мать, и как... собственность.
Кстати, заметила. После ухода Алексея Балабанова и гибели Сергея Бодрова у них появилось много «друзей» — куда больше, чем реально было в жизни. Так бывает. А вот сухоруковских воспоминаний о них — мало. Спрашиваю, почему. Виктор Иванович отвечает спокойно, но в глубине его глаз вспыхивает темная, неизбывная боль.
— Почему… Потому что я отношусь к этому потаенно. Да, иногда просят вспомнить их, но я стараюсь этого не делать. Леша и Сережа — это моя кровь. Она течет во мне — в их присутствии. Понимаете, когда они были живы, я мог говорить про них — и это было интервью. Сегодня если рассказывать о них, или вспоминать Гафта, или Говорухина, это будет уже не интервью, а исповедь. Для меня это значит отдавать то, что должно быть моей биографией, судьбой, кровеносной системой. Но мои воспоминания могут взять как… как дух мой, как моих богов! — и сделать с ними что угодно. Вот я и аккуратничаю. Не обижайтесь.
...На что обижаться или не обижаться — понятно. Устал он от наших журналистских штучек — ожиданий одного и выхода по факту другого, вырываний из контекста. Ничего личного. Просто… Хватит.
…Версию о том, что все его неоднозначные герои — дело исключительно его рук, Виктор Иванович отрицает:
— Нет, я не «проживаю». Я играю, и ничего не ищу — только выполняю задания режиссера. Предлагаю что-то? Да. Коллеги иногда надо мной смеются, но я показываю варианты. В «Римской комедии» я Павлу Осиповичу Хомскому показывал три варианта выхода императора на сцену: где-то я выпрыгнул, где-то из-под фонтана вылез, а где-то просто тихонько вышел… Спрашиваю: какой вариант? Он кричит: все!!! Но мое дело — показать, дело режиссера — выбрать. То, о чем вы спрашиваете, — не моя инициатива, не мой эгоизм, это мое исполнение и подчинение режиссуре.
Ярчайший момент в его биографии — Театр Моссовета; Юрий Еремин и Павел Хомский пригласили его на «Царство отца и сына», на роль Федора Иоанновича. И что это был за царь! Вообще, корона Сухорукову оказалась к лицу: он и в «Бедном, бедном Павле» сыграл так, что мой знакомый историк изменил свое отношение к несчастному императору. Но и тут Виктор Иванович непреклонен: это опять-таки заслуга Виталия Мельникова!
— Я в документах зарылся и поставил себе целью реабилитировать этого императора. На съемках Олег Иванович Янковский мне иногда пытался подсказать, что и как сделать, насмешку какую-то подбросить, но я сказал: «Нет, я его буду защищать, нашего императора…»
И ведь защитил!
— Простите меня за вопрос, но не могу удержаться. Вам не страшно было уходить из Театра Моссовета? В семьдесят уйти в свободное плавание…
— Понимаете, новый худрук, что бы он ни говорил, продемонстрировал отсутствие интереса ко мне. Может быть, он и сам этого не понял, но это было так. А зачем тогда?.. Наверное, я избалован вниманием, да и известен, так что у меня есть возможность жить-трудиться-зарабатывать. Но самое главное — я мог выбирать, понимаете? А есть актеры, которые обязаны были подчиниться всему. А я подумал — а зачем это мне? Я так трудно проживал свою жизнь, всего добивался сам, зачем мне унижаться и лебезить? Не хочу. Конечно, я уходил, мучаясь и страдая. Но быстро понял, что мир несколько шире, чем Театр Моссовета. Что поразительно: шестой год уж скоро, как я ушел оттуда, и за все эти годы ни разу мимо театра не прошел! Ни разу судьба меня туда не заносила, хотя я езжу на метро.
Поднимаю палец вверх — дела небесной канцелярии? Он кивает: да, не иначе.
Как ни удивительно, но многие знаковые роли пришли к Сухорукову будто случайно. Он говорит об этом почти спокойно, но мне кажется — все-таки с затаенной болью. Павел Лунгин, готовясь снимать «Остров», не видел в Сухорукове Филарета, это Петр Мамонов понял все сразу. И трудно поверить, что и Филарета, и «Ленина» из «Комедии строгого режима», и Виктора Ивановича из «Про уродов и людей» сыграл один человек.
— Я ненавидел этого персонажа, но был счастлив сыграть его. Мне эта роль кажется одной из самых сильных, хотя мне за нее и грамотки почетной не дали! — замечает с усмешкой Сухоруков.
В 2026 году ярким событием стал спектакль Вахтанговского театра «Блеск и Пепел». Достигший всего и потерявший все, Кутейников Сухорукова бредет по сцене, как по полю жизни, и в каждое имя вкладывает боль сочащегося кровью отцовского сердца. Он заполняет смыслом каждую секунду, это фантастика. А их сценическая пара с Ириной Купченко так «сжита», будто они играли рядом всю жизнь, и это единство подчеркивают даже мелкие детали.
— Такая мощная, яркая роль, а вы после премьеры не хотели говорить о себе, говорили лишь о молодых…
— …и я объясню, почему! Я вдруг почувствовал, что не молод. И что мне будет 75. А когда меня пригласили, я спрашивал режиссера Анатолия Шульева: зачем я тебе? Ведь в Вахтанговском прекрасные артисты. Но, может, был в этом Божий промысел, что меня позвали... А какую же он собрал команду молодых! Музыкальные, подвижные, невероятные — Володя Гуськов, Коля Романовский, Саша Галочкин, Вася Симонов, Егор Разливанов, а девочки какие красавицы! Я во время репетиции понял: Шульев меня окунул в молоко. В счастье. Я молодел, куражился, забыл, что у меня была операция на сердце. Но самое главное: мне показалось — они меня признали. Я про коллектив театра. Это для меня очень ценно и важно, и я буду этому соответствовать. А так... Ну что на меня смотреть? Вы про меня все знаете, и правду, и неправду. Вы их разглядите — молодую гвардию, в чьих руках будет потом Театр Вахтангова!
Он с восторгом говорит о талантах других людей. Любит, например, режиссера Владимира Панкова. Так хохотал на его «Репетиции оркестра», что я смотрела не на сцену, а на него. А еще он ничего не боится. Хотя чего бояться тому, кому для гениального спектакля хватает табуретки?
— Делай свою историю, обслуживай сюжет, и воздастся тебе. Когда-то давно в Театре комедии в Ленинграде шел спектакль «Зойкина квартира» с великим Равиковичем. А среди массовки стоял, прикрывая кулачком губы, актер Виктор Михайлов и просто смотрел на то, что происходит вокруг. Я видел только его! Для меня это был урок: оказывается, можно стоять в тени, но так, что тень твоя накроет всех!
...В нем нет ни зависти, ни претензий. К себе — неизменно строг («Я же скорпион»). Если кажется, что сыграл не так, — ждет, когда можно исправиться. («Это ответственность!»)
— Я сегодня в одиночном плавании. Завидуют ли мне? Наверное. Говорят ли гадости? Бывает. Но возраст уже не тот, чтобы реагировать. Я устал оглядываться.
— А оглядывались?
— А как же. Все оглядываются! Да и надо было: а вдруг в сказанном будет какая полезность? И скажу вам откровенно: я сейчас ни с кем не дружу, нет у меня актеров-друзей. Коллеги были и есть. Был спектакль «Старший сын», я в нем играл отца Сарафанова лет пятнадцать. Приходили туда уникальные актеры — Цыганов, Стычкин… Потом они менялись, приходили другие. Но мало кто со мной разговаривает, общается или звонит. Я не обижаюсь — мы так живем. Они тоже мчатся куда-то — на своих поездах...
— Может, время наше такое?
— Не думаю. Нет, все равно привязанность у людей существует. Если так — значит, не привязал, не сошлись. Не буду гадать, почему.
...К стыду своему, не знала, что Виктор Сухоруков еще и тонкий поэт. Но — увы: никаких публикаций!
— У меня произведение есть большое, я племяннику Ваньке говорю: вот помру — издашь. (Смеется.)
А на часах вздрагивают стрелочки: до спектакля — час.
— Ну а хоть изредка вы себя хвалите, Виктор Иванович?
В его глазах вспыхивают искорки. Вспоминаю Витьку, он все же купил апельсины!
— Иногда можно и похвалить. Это же поддержка. Молодец, говорю! И потом, меня любят. Но меня это не портит, мне кажется…
Нет, Виктор Иванович, не портит! С юбилеем!
