Илья Резник: Никогда я забыть не смогу крошки хлеба на белом снегу

Хороший художник сделал бы именно так. Никакой пастозности и резких контрастов. Освещение – не яркое. Цвета – приглушенные, ближе к пастельным, как у Уильяма Тернера или Альбера Марке. Фон – светлая бирюза, а золото если и есть, то как бы покрытое патиной. Ну, и, конечно, в центре композиции – фигура. Темный костюм, величавая осанка, грива седых волос и немного нездешний профиль.

Удивительно, но и без художника все вышло как раз таким образом. Точно в таком освещении, точно на таком фоне, точно в таком костюме поэт Илья Резник и начал разговор о себе. Правда, в начале о чем-то тихо попросил расторопную официантку одного из модных столичных ресторанов.

Я, признаться, подумал, что речь шла о марочном коньяке – он бы тоже прекрасно вписался в общую картину. Однако девушка через мгновение поставила перед Ильей Рахмиэлевичем бокал с водой и пузырек с корвалолом.

- Прихватило немного, - говорит литератор. - Не сплю-то с шести утра. Пришлось рано выехать, чтобы на Новой Риге в пробку не попасть. Ну, начнем?
И мы начинаем. С чего? Ну, конечно, с самого детства.

КРОШКИ ХЛЕБА НА БЕЛОМ СНЕГУ

- Вы родились в 1938 году, в Ленинграде. И, как тысячи таких же ленинградских детей, спустя несколько лет оказались в эвакуации, оставив в блокадном городе родственников. Вы потеряли на войне отца… Даже это далеко не полное перечисление вполне тянет на иллюстрацию к словосочетанию «тяжелое детство». Оно и было таким?

- Мое детство было очень тяжелым, это правда… Папа погиб в 1944-м - умер от двух ранений в легкое. Где его ранило? Не знаю. Сначала он служил в Череповце, потом где-то еще… А после госпиталя приехал в Свердловск, где мы были в эвакуации. Там он и похоронен.

Что же до блокады… В 41-42-м годах я был в Ленинграде – вместе с бабушкой, дедушкой и мамой. А летом 42-го нас с мамой вывезли по Ладоге на Большую землю. Затем – в Свердловск, где поселили на большой мельнице.

- Вам было всего четыре года. Обычно, от такого возраста у человека лишь смутные воспоминания.

- Я помню многое. Помню, как спал между мамой и еще одной женщиной, чтоб не замерзнуть. Помню свердловский детский садик, первую влюбленность, матросский танец. И еще - страшную картину, открывающуюся из окна нашей комнаты, выходящей в проходную мельницы. Возвращавшихся с работы женщин обыскивали вертухаи. Из бюстгальтеров вытряхивали муку, из трусиков – прямо на землю.

- Представляю, как было тяжело вашей маме… Что у вас вообще была за семья?

- Семья трудовая. Дедушка был сапожником. Бабушка работала поваром. Мама на фабрике…. По мне же видно, что я из рабочей семьи?

Илья Рахмиэлевич лукаво улыбается, поправляет сначала волосы, затем галстук и, наконец, выпивает (присовокупив «Ваше здоровье!» в мой адрес) корвалол…

- Отца своего помните?

- Помню 1944-й. Он был жутко худой. Чахотка. Мы сидели на скамеечке. Я держал его за руку, а рука – тонкая, высохшая. А потом помню его, лежащего в телеге.

Вы говорите, что в детстве у человека плохая память? А у меня в голове до сих пор несколько эпизодов. Вот один: когда мой дед в числе многих других рыл траншею, им привезли горячую картошку. Дедушка с голодухи схватил ее и сразу начал есть, и у него тут же случилось сужение пищевода. С тех пор он ел только стоя, и перед этим выпивал глицерин. Или вот еще: когда на улице звучала сирена, мы в детском саду прятались под столы или в шкафчики. И еще помню, что когда бабушка пришла за мной все в тот же садик, она принесла кусочек хлеба: во дворе у меня упала крошечка, и я стал искать ее в снегу.

Никогда я забыть не смогу
Крошки хлеба на белом снегу…

Такие слова написал я, спустя много лет, в стихах к песне «Дети войны».

Я до сих пор прекрасно помню запах баржи, на которой нас везли по Ладоге. И как мы возвращались в Ленинград. Светило солнце. Я шел, держа маму за руку, одетый в форму майора. И мы смотрели на наш балкончик, с которого дедушка и бабушка махали нам руками.

- Звучит невероятно трогательно…

- Ну, тогда вот вам еще одно воспоминание – чтоб взбодриться. Из Свердловска мы ехали в товарняке. Когда поезд останавливался, мальчики бежали направо, а девочки налево. Но остановки-то были редкими! И, когда терпеть становилось совсем уж невмоготу, мы снимали штанишки и двое мужчин держали нас так, чтобы попка была на ветру. Это было ощущение невероятного страха и восторга!

- Чувство страха по-прежнему с вами?

- Не сказал бы… Хотя вой сирены до сих пор вызывает у меня беспокойство.

ВО МНЕ УЖЕ АКТЕРА НЕТ...

- Считаете ли вы себя смелым человеком?

- Не трусливым, это точно… Вот у меня сломанный мизинец. Однажды я стоял в очереди в сберкассе, и огромный амбал стал громко ругаться матом при женщинах. Я подошел и так дал ему по башке, что сломал палец. Или еще был случай. В Питере, кинотеатре «Титан», один пацан стал отнимать деньги у маленького мальчика. Я разозлился, выцарапал эти деньги и отдал мальчишке… А, кстати, почему вы спрашиваете?

- Известный факт: в 1972 году вы ушли из Театра имени В. Ф. Комиссаржевской, в котором прослужили к тому моменту уже семь лет, чтобы полностью посвятить себя поэзии. Это будет подвиг покруче, чем дать кому-то по башке. Разве нет?

- Я очень любил театр. Но я был средним актером… Однако, именно в то время я начал писать для спектаклей Нодара Думбадзе, для других постановок. Потом начал работать над номерами для правительственных концертов. Тогда же я написал первую детскую книгу "Тяпа не хочет быть клоуном" о мальчике и собачке. Плюс, в то же самое время Людмила Сенчина спела «Золушку» на мои стихи. Лишь после всего этого я стал думать о том, чтобы посвятить себя литературе. Что и сделал в 1972-м.

- Ушли по-английски?

- Нет! Собрал труппу, угостил всех, зачитал отвальную поэму, заканчивавшуюся строчками:

Во мне уже актера нет,
Но я еще и не поэт.

- Интересно, что вы играли на сцене?

- Из самого запоминающегося – роль Блендербленда в пьесе Б. Шоу "Миллионерша". В театре имени Вахтангова, кстати, ее долгое время исполнял Владимир Этуш.

- А о Гамлете не мечтали?

- Я мечтал сыграть Сальери. Даже когда-то читал его монолог «Нет правды на земле» так, что люди плакали..

- В общем, возвращаясь к нашей теме, уход из театра не был поступком из серии «в пропасть головой»…

- Нет! У меня к тому моменту уже были приличные авторские. За свои песни я получал куда больше, чем в театре.

- Тогда попробую еще раз. В 1978 году на сцене Камерного Еврейского музыкального театра состоялась премьера вашей оперы-мистерии на идише «Чёрная уздечка белой кобылицы». Ну, согласитесь, этот-то в те времена было настоящей смелостью!

- Дааа.

- Между прочим, если вы знаете идиш, скажите: как на нем будет «Вечерняя Москва»?

- Не знаю я его, к сожалению. У меня нет способности к языкам. И потом, я же был пионером и стеснялся учить этот язык.

- Как же тогда вы попали в эту историю?

- Сразу поясню: тогда стране нужен был еврейский театр как бы в подтверждение того, что в Советском Союзе нет антисемитизма. И поэтому в Биробиджане организовали Камерный еврейский музыкальный театр. Его руководитель Юрий Шерлинг и попросил меня что-то для них написать. Но… все композиторы испугались. Тут вы правы. И художники тоже испугались. Мы даже написали письмо Марку Шагалу. Шагал прислал нам в ответ очень любезное письмо, но отказался, потому что уже плохо себя чувствовал… В итоге, художником стал – теперь в это сложно поверить – Илья Сергеевич Глазунов! Он молодец. Ходил в синагогу, изучал Тору. Очень серьезно подошел к делу.

Я же написал пьесу в стихах, которую потом перевели на идиш.

- Ваши знаменитые белые костюмы – тоже подвиг для наших палестин. Отчего вы решили их носить?

- Не знаю. Возможно, все началось с того, что патриарх Алексий как-то мне сказал: «Поэт должен одеваться в белое, чтобы нести белый свет людям». Он же благословил мою книгу молитв и написал к ней вступительную статью.

СЛОЖНО ПИСАТЬ ЛЕГКО

- Молитвы в стихах – жанр довольно экзотичный.

- Они, как это не странно звучит, на меня просто снизошли. Я записывал их на каких-то случайных бумажках, салфетках, манжетах. И так в течении десяти дней, не исправляя ни единого слова! Через месяц я, наконец, решил все это систематизировать. Стал искать бумажки и… ничего не нашел. Вообще. Удар был сильнейший! И тут…

- …озарение?

- Не совсем. Спустя какое-то время мне позвонил мой друг Игорь Каменев, художник-иконописец. Он, когда над картинами работает, часто мне звонит, чтобы я ему по телефону почитал что-нибудь. «Что у тебя голос такой загробный?» - спрашивает. Я ему и рассказал. И тут выяснилось, что, когда я ему читал свои молитвы, он их все записал на автоответчик! В итоге, он эту книгу и оформил.

- И часто на вас снисходит? Что для вас вообще сочинительство: рабочий процесс или ловля вдохновения?

- Я вечно пишу на каких-то черновиках, которые потом ищу. Вот, собственно, и весь процесс. То есть системы у меня нет никакой. Хорошо хоть у меня жена часть записей переводит в электронный вид, а так бы я вообще все растерял.

- Вы все еще пишете от руки?!

- Да. И исключительно на кураже. Это такой кайф!

- А признайтесь, что у вас в трудовой книжке записано? Поэт?

- У меня вообще трудовой нет! Есть только документ, подтверждающий, что я - член Союза писателей. И то меня туда Риммочка Казакова уговорила вступить. В 1999-м насильно привела в Центральный дом литераторов и на сцене вручила билет. Раньше это имело значение: с такой корочкой полагалось 10 метров лишней площади и пенсия на пять копеек побольше. И потом, члены Союза писателей имели право ходить с выступлениями по заводам, клубам, зарабатывая дополнительные деньги. Но вообще я вам скажу, что тогда была настоящая писательская мафия! Песня «Старинные часы», которую я написал для Аллочки Пугачевой, год лежала на полке, пока за нее не вступился Сергей Михалков!

- Это потому, что вы были не членом?

- Это потому, что в худсоветах сидели такие «поэты» – они терпеть не могли, когда появлялось что-то хорошее.

- Илья Рахмиэлевич, объясните так, чтобы понял каждый: велика ли разница между поэтом и поэтом-песенником?

- Если вы намекаете на меня, то песенник – это малая толика моей деятельности. Просто я не пиарюсь, как многие поэты (имен называть не хочу), которые из года в год читают с экранов телевизоров одно и то же стихотворение. У меня около 35 книг вышло, из них только 12 детских. А еще молитвы, басни. В моем четырехтомнике песни занимают только 10 процентов от общего объема!

- Вот только поэзию вашу мало кто знает. Не обидно?

- Нет. Я спокойно к этому отношусь, потому что знаю: настоящих хороших поэтов-песенников на двух руках пересчитать можно. Десятки тысяч поэтов не смогут написать хотя бы одну популярную песню!

- Так все таки: в чем же тогда разница?

- В гениальной простоте. Именно в простоте, а не в примитиве. «Я не ангел, я не бес, я усталый странник». «Хоть поверьте, хоть проверьте»… Я долго могу цитировать. Сложно писать легко! Поэты пишут метафорично, энциклопедично. Легко – не могут.

С БРОДСКИМ В КОММУНАЛКЕ

- Вы любите «сложных» поэтов?

- Я вместо ответа лучше историю расскажу, случившуюся в Бостоне, куда я как-то приехал с концертами… Есть такой продюсер – Натан Слезингер, известный тем, что готовит антрепризные спектакли на двух-трех актеров, к примеру, Алисы Фрейндлих и Олега Басилашвили, которые потом возит по США. Кроме того, он пять лет был импресарио Иосифа Бродского и являлся его страстным поклонником. И вот однажды после моего концерта мы, взяв с собой одного московского чиновника, пошли есть омаров к бывшей жене Натана - Люси. И когда Натан начал в очередной раз с восторгом говорить про Иосифа, я сказал: «Да, Бродский - это великий поэт, но поэт не моего сердца. Его стихи меня не трогают так, как трогают стихи Пушкина, Есенина, Гумилева». «Как, да кто ты такой!» - начал возмущаться он. И тут Люси призналась, что не любит Бродского. И чиновник этот. В общем, обиделся Натан на меня страшно. Но так получилось, что ночевал-то я у него дома… Пришли. Молчим. Наконец, я говорю: дай мне бумагу, засеки время и выйди из комнаты. Через 15 минут зову его обратно и читаю импровизацию на пяти листах в стиле Бродского. Снова говорю: выйди. И снова пишу. И так – несколько раз.

- То есть показали, что можете не хуже?

- Да, нет же! Я это рассказываю, чтобы показать, что я далеко не просто «песенник», что я сам могу «сложно», а не для того, чтобы кто-то подумал: мол, Резник соревнуется с Бродским. У нас разные пути…

- …которые никогда не пересекались?

- Кстати, пересекались! Бродский был у меня в коммуналке.

- Зачем?

- Честно говоря, я сам не понял, зачем. Но было так: мне позвонил Сережа Довлатов, с чьим братом Борисом я дружил. Говорит: можно мы с товарищем зайдем? Приходи, говорю. А у меня по всей квартире были развешены работы моих друзей из Академии художеств. И вот приходит Сергей с каким-то своим товарищем. Я достал хлеб, сыр, портвейн. А гость, войдя в комнату, начал сразу смотреть картины. Смотрит и комментирует: «Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Дерьмо! И это дерьмо!» Как мне стало за моих друзей обидно! Потом мы выпили немножко и Иосиф - а это оказался он - начал читать стихи. Это был мощнейший эмоциональный поток! Затем он встал и сказал: «Сережка, пошли!». И они удалились.

БОГУ Я ПРОЧТУ СВОЮ "МОЛИТВУ"

- Всегда интересно определить точку отсчета. Когда вы начали писать стихи?

- Да, как-то… В детстве ничего не написал, кроме дразнилки «Дядя Федя съел медведя». В школе тоже ничего не писал. Начал сочинять я, видимо, уже в театральном институте – какие-то капустники, сценарии.

- Что, вы девушкам в любви в стихах не признавались?!

- Не-а. Первую свою песенку я написал про таракана.

- Вот так образ поэта-романтика и рушится прямо на глазах… Интересно, насколько вообще ваш привычный образ отличается от того, каков на самом деле Илья Резник? Скажите, какой вы дома?

- Приходите посмотреть! Дома у меня четыре подобранные собаки, две кошки. Вот сегодня с нами,например, Бенюся спал. Это котенок наш. А утром проснулись, а вместо Бени с нами уже рыжая Сонечка. Собачка.

- А, простите, тренировочные штаны у вас, обладателя белых костюмов, есть?

- Тренировочных штанов нет. А халат есть. В нем я дома и хожу.

- Пожалуй, я постараюсь про это забыть. Давайте лучше снова о серьезном. Сколько всего у вас стихов?

- Никогда не считал. Но – очень много.

- Багаж огромен?

- Да – и стихов, и песен. Ведь если у поэта нет песни, его же забудут сразу. Если бы не было у Ярослава Смелякова стихотворения «Если я заболею,к врачам обращаться на стану», вряд ли бы его помнили.. Или Светлова без «Песни о Каховке»… Вот умер Андрей Вознесенский. О чем писали в некрологах? О его «Плачет девушка в автомате», «Миллион алых роз» и «Ты меня на рассвете разбудишь». Вот вам и формула успешности поэта…

- Может быть, тогда вы скажете и о том, когда ожидать нового всплеска интереса к поэзии – такого, как был в 60-х годах?

- Да он и сейчас есть! Все зависит лишь от того, кто и что читает. На моем недавнем концерте в Питере в Ледовом дворце полтора часа слушал стихи.

- Впечатляет. Но - публика публикой, а вот если представить, что… Представить, что повстречались вы, Илья Рахмиэлевич Резник, с Богом. И говорит Бог: «Прочитай, Илья, мне главное свое стихотворение». Что прочтете?

- Что прочту? Да, тут и думать особо нечего. Я прочту Богу свою «Молитву»:

О, мой Господь, всевидящий мой Боже,
Душа моя лежит на смертном ложе.
Хоть бренное еще в движеньи тело,
Идущее к грядущему пределу.
Иду к тебе за истиной святою,
Чтобы узнать, чего я в жизни стою,
Кто я такой, идущий к очищенью,
И в чем, Господь, мое предназначенье.
Я звал тебя в свидетели и судьи,
Когда свой беспредел творили люди.
Я бился с ними честно и жестоко,
Но был, как в поле воин одинокий.
Я звал тебя, но ты был чем-то занят,
Когда я плакал тихими слезами.
О матери моей, к тебе ушедшей
Из этой горькой жизни сумасшедшей.
О, Господи, мой Боже милосердный,
Ты не оставь молитву безответной,
Оставь глоток любви неистребимой
И сохрани любовь моей любимой.