3 сентября 1941 года родился Сергей Довлатов. Советский писатель, который в СССР почти не публиковался. Поэтому писатель он, некоторым образом, американский — книги, написанные им за океаном, принесли ему настоящую славу.
«Я предпочитаю быть один, но рядом с кем-то…»
- Слышишь, Лен, они меня уважают! Не печатают, но «уважают» - Сергей ударил своим огромным кулаком по столешнице. В недрах стола что-то испуганно скрипнуло. Довлатов выдрал из пачки очередную сигарету, прикурил, опалив правую бровь, вновь схватил журнальный бланк и громко прочитал - «Нас заинтересовал ваш рассказ, но, по понятным Вам причинам, он не может быть опубликован.» Мать их…
Лена с пониманием и жалостью смотрела на Довлатова. На ее Довлатова. На огромного, словно медведь, неуклюжего, страшного до дрожи в коленках, когда пьян, доброго и нежного в редкие минуты трезвости. Она любовалась им, своим красавцем Сережей. «Своим»… Она до конца так и не привыкла, что они стали частью друг друга. Иногда казалось, что от него пахнет другой женщиной: первой женой, с которой он только-только расстался. Иногда от него несло казармой: три года службы в лагерях не проходят бесследно. В такие минуты Лене становилось страшно: сможет ли она быть с этим вспыльчивым, импульсивным человеком вместе. Станет ли она с ним счастливой? Вместе она быть смогла, а вот счастливой - не получилось. Довлатов это понимал, мучился, корил себя, ненавидел, но продолжал изводить любимого человека.
* * *
«– Вы Долматов?
– Приблизительно.»
Отказы, отказы, сплошные отказы из журналов. Его не печатали.
- Как там Мишка Рогинский сказал про мои попытки писательства? - Сергей потянулся за очередной сигаретой. - Ходульные они! "Не сможешь ты быть писателем!" - с интонацией Рогинского горько произнес Сергей и с силой вдавил окурок в пепельницу.
- Прекрати гнать количество, - вдруг сказала Лена. - Не надо писать каждый день. Давай качество!
Нет, остановиться он не мог. Каждый утро, даже с самого жуткого похмелья, он садился за печатную машинку и стучал по клавишам. Ему было что рассказать. Три года работы вохровцем. Три года наблюдений за зеками, за другими охранниками. Уж что-что, а наблюдать Сергей умел, и это признавали все. Пока он писал маленькие зарисовки-рассказы, которые потом оформятся в знаменитую «Зону». Но пока «лагерная тема» не проходила. Только-только прогремел «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, куда уж неизвестному писателю после него.
***
«К ночи застольная беседа переросла в дискуссию с оттенком мордобоя.»
В Питере он так счастья и не нашел. Уехал в Курган. Далеко! От столицы далеко. От друзей - далеко. Работает в газете. Пишет рассказы. Доволен? Нет! Конечно, есть в этом что-то приключенческое, написать друзьям: «Срочно приезжайте!». В Курган! В минус 40! И те приезжают, но… Да не то все! Ну погуляли! Ну поболтали. Ну напились! Плакаться? Опять говорить, что не печатают? «По понятным вам причинам!» Мать их!.. Причины эти! В Кургане он долго не прожил. Уехал. И слава Богу!
***
«Как известно, в наших газетах только опечатки правдивы.»
Таллин. Почти заграница. Нет, конечно, это СССР, но - почти заграница. Тихо, спокойно, шикарно. Его приютила Тамара Зибунова.
- Нет, каково вам! - возмущалась она вскоре. - Обещал погостить всего пару дней, а теперь, похоже, и съезжать не собирается.
Ну, конечно, поползли слухи. Живут вместе! Любовники! Да слухи ли? Нет, конечно. Жить с красивой женщиной и не жить с ней - глупо. Через три года у них будет дочь. А пока он судорожно ищет работу. И находит. Теперь он - кочегар. Может, после общения с «коллегами» потом родится бессмертное «Я знал, ещё три рюмки, и с делами будет покончено. В этом смысле хорошо пить утром. Выпил - и целый день свободен…»
Вскоре он устраивается в «Советскую Эстонию».
- Сережа, в Таллине вот-вот родится 400-тысячный житель, отправляйтесь в роддом и сделайте репортаж, - говорил ему главред «СЭ». - Только умоляю вас, не пейте!
С отцом якобы 400-тысячного жителя Таллина они надрались в стельку.
- Ты запомни, - еле ворочая языком говорил журналист, - Тебе повезло, что я тебя выбрал! Ты - третий 400-тысячный папаша, первых двух мне главред забраковал. Единственное условие, ты должен назвать сына Лембитом.
За 25 рублей отец согласился временно дать ребенку эстонское имя. Пьянка продолжилась.
***
«Женщины любят только мерзавцев, это всем известно.
Однако быть мерзавцем не каждому дано.»
В газете было весело: постоянные попойки, пирушки, интрижки. Потом из них вырастет знаменитый «Компромисс», а пока Довлатов пытается опубликовать «Зону». В Таллине вроде получается. Здесь посвободнее дышится, да и инструктор Эстонского ЦК к нему благоволит. Книгу уже одобрила цензура. И тут - злой рок - рукопись случайно попадает в эстонское КГБ. Публикацию запретили. Упадок сил. Не спасают ни друзья, ни покровители в ЦК. Спасает только водка. Сергей бросает беременную Тамару и возвращается в Питер. Нет, он не рвет отношений, он искренне уверен, что без него ей будет легче. Он пишет ей письмо за письмом, признается в любви, но… В Питере у него законная жена и дочь. Залезает в долги. Будущее видит в самых мрачных тонах.
***
«Грош цена российскому интеллигенту, не побывавшему в тюрьме…»
Именно тогда впервые он задумался о том, чтобы уехать из Союза. С неохотой. Он - любит Родину, не смотря ни на что. И если бы его печатали, то он никогда бы не покинул Россию.
- «Это моя Родина», - он неловко дернул рукой и задел бутылку. Водка равнодушно переварила строки письма Тамаре. Сергей чертыхнулся, вытер стол, с отвращением вдыхая пары алкоголя, вытащил из стопки сухой лист и начал заново. - «Это мой язык, моя культура, моя литература, я ХОЧУ здесь жить.»
Увы, власть считала его изгоем. Он на свою беду передал несколько рассказов за рубеж и их напечатали во Франции и в Израиле. Это было преступлением, отныне ему запрещалось публиковаться здесь. Что значит писатель без работы? Тунеядец. За ним начала охоту милиция. Нет, он пытался остаться. Устроился экскурсоводом по пушкинским местам, потом - на кладбище: памятники ваял. Не спасло.
- Они сказали, что я напал на милиционера и избил его! - жаловался он, выйдя из тюрьмы, после 15 суток. - Да если бы это было на самом деле, мне бы шесть лет дали! Прессуют они меня. Выдавливают.
И ведь выдавили. Через месяц Довлатов уже летит в Вену.
***
«Талант - это как похоть. Трудно утаить.
Еще труднее - симулировать.»
А после - Нью-Йорк, где его ждала жена Лена с дочкой - они уехали раньше. И место в газете «Новое русское слово». Довлатов стал много публиковаться, выступать, но удовольствия от этого не получал. Опять что-то было не то. Он никак не мог найти себя.
- Сережа, я познакомлю вас с очаровательной женщиной, - сказал ему вскоре Иосиф Бродский. - Но в первую очередь она - литературный агент.
Они понравились друг другу. У злых языков появились темы для пересудов. А у американского читателя вдруг появился новый кумир. Довлатова печатали англоязычные издания, его рецензировали, отзывы быль положительными. Он раскрылся и стал по-настоящему знаменит. Осмелел. Заважничал. «Новое русское слово» стало тесно и Сергей открывает свое издание: «Новый американец».
- Стиль! Стиль прежде всего, - кричал он на планерке. - Не надо мне совдеповской писанины! Разговаривайте с читателем.
И это сработало! Неожиданная подача материалов привлекла читателя. Жизнь налаживалась. Дом, машина, семья, успех… И как в плохих пьесах вдруг все стало плохо. Газету пришлось закрыть: финансовые проблемы, писать он не мог - творческий кризис. Вновь запил. Его уволили с радио «Свобода». Запой сменялся запоем.
- Сергей у вас? - Лене приходилось выискивать его у знакомых и, слушая его бессвязную речь, практически на себе волочь домой. Он обещал «завязать», но уже через несколько дней вновь напивался и уходил по знакомым.
- Сережа, я тебя очень прошу, ради меня, прекрати пить, - вслед за женой уговаривала его и хорошая подруга Алевтина. - У меня скоро день рождения, сделай мне подарок: не пей.
Он пообещал. Выйти из запоя - тяжелое испытание для организма. На этот раз он не выдержал. Да и американская «Скорая» оказалась не такой уж и скорой. По дороге в больницу 24 августа 1990 года Довлатов скончался от инфаркта.
***
Ему было всего 48. Написал бесчисленное количество статей, больше двух десятков рассказов, 12 повестей, одну пьесу.
Сколько выпито водки и выкурено сигарет - неизвестно…
Наш человек!
