- Город

Мишаня

Более 80 поездов «Москва» запустят на пяти линиях метро в 2020 году

Новые лица правительства России: коротко о вице-премьерах

Будет ли зима в Москве: Росгидромет сделал окончательный прогноз

Командир ПРО назвал время для защиты Москвы от ракетного удара

В словах Водонаевой нашли признаки уголовного преступления

Как Москва поддерживает малообеспеченных горожан

«Он почти не изменился»: одноклассник рассказал, каким был Мишустин

Елизавета II отобрала у Маркл подаренное на свадьбу кольцо

Союз высоких технологий: мобильный и фиксированный бизнес под одним брендом

Станут ли россияне жить лучше после отмены комиссии за ЖКУ

«Страшно представить, что было внутри»: очевидец о трагедии в пермском отеле:

Протоиерей объяснил, сколько святая вода сохраняет свои свойства

Брежнева ответила фотографией на слухи о разводе с Меладзе

Мишаня

ФОТО: «Вечерняя Москва»

На «Авито» выбрали с дочкой котенка. Хотелось: короткошерстную, светло-серенькую кошку. Попали, что называется, по полной программе. По всем пунктам — незачет. По факту взяли: лохматенького, темно-графитного кота. Ну, не кота пока. Котика. Маленький, невесомый. Абсолютно — наш. Любопытный. По весу пух-перо, большие уши. Глаза бездонные. Серо-голубые, подернутые какой-то поволокой. Дочка прижимала котенка, завернутого в платок, к груди. Котенок попискивал и пытался вылезти. Смотрел на меня этими бездонными глазами, будто что-то транслировал. Кого ты мне напоминаешь, где я видела эти глаза?

Да конечно. Он. Миша. Дед Миша.

Мой «неусыновленный» дед, которого видела всего-то один раз в жизни. И до сих пор вспоминаю.

Ездили с друзьями в Прямухино — село в Тверской области. Там когда-то жили Бакунины. Гнездо анархизма, так сказать. Михаил Бакунин — самый главный анархист. Если учили историю, знаете. Если не учили, то просто поверьте: вот был человек, сложный, с корнями, прекрасной семьей, сестрами-братьями. Образованный. Бородатый. Проникся идеями, страдал за них. Сейчас трудно объяснить — зачем. Но — страдал. Уже это заслуживает уважения. Мог бы жить себе спокойно, по утрам землянику со сливками есть, слушать, как сестра на рояле играет. Любоваться на реку Осугу — она протекает вдоль Прямухина. Река темная какая-то, извилистая. Неглубокая. В ней щуки водятся и полосатые окушки. Темная — потому что водоросли на дне. Не знаю другую какую-нибудь такую темную воду… Желтые кувшинки, белые лилии. Неужели Бакунину не нравилось в этом поистине райском месте?

Но — не нравилось. Уехал, бредил идеями. Ах, неважно все это, неважно. Из нашего двадцать первого века — совсем уж кажется как-то наивно и глупо, и идеи, и цели… А главное, река-то, Осуга, все та же. Мелкая, извилистая, темная. Кувшинки, лилии… Бросишь ветку вниз с моста, а потом перебежишь на другую сторону и ждешь, когда она, ветка, проплывет. Медленно. Вдумчиво. За эти минуты можно передумать обо всем на свете. О самом важном, кстати.

Ну так вот, посмотрели Прямухино, полуразрушенный помещичий дом. Церковь — архитектор Львов, бледно-желтая, облупившаяся. Там — фамильный склеп. Что ни имя — история. Татьяна Бакунина. В нее был влюблен Тургенев, ездил, ухаживал, а потом и бросил. Александра Александровна — ухаживал за ней три года Белинский, потом была невестой доктора Боткина, в итоге вышла замуж за помещика Вульфа… Александр Александрович, защитник Севастополя, участник сражений за свободу Италии. Почему-то к Бакуниным затесался и Марков-Виноградский, молодой муж Анны Керн. Тоже там похоронен. А рядом со склепом Бакуниных кладбище. Старое сельское кладбище, не грустное, не страшное. На взгорке, поросшее деревьями. Клены, липы, елочки. Птицы щебечут там день и ночь, земляника растет, папоротники. На таком кладбище лежать не страшно. Внизу речка эта, камышовая, кувшинковая.

Поглядели кладбище. Положили букет полевых цветов на могилу какой-то старушки: как зовут, уже и не узнать, стерлись буквы, кажется, отчество «Тимофеевна» и умерла в сорок восьмом году.

До автобуса время еще осталось, решили осмотреть окрестности.

И оказалось, неподалеку от реки бывшая больница, а сейчас дом престарелых. Свозят туда стариков, чтобы доживали свой век. Домик одноэтажный, длинненький, каменный. Вдоль него клумбы, на клумбах цветы, золотые шары и ноготки. Хорошие цветы, яркие, неприхотливые. Сами из года в год возобновляются. И даже поздней осенью радуют своими красками. Подошли к крылечку прочитать, что на табличке написано. Написано — доктор какой-то заслуженный там работал шестьдесят, кажется, лет. Полинявшая фотография. Бородка, чеховское пенсне. Хороший человек. На крыльце сидит дедушка. Нога — одна, вместо второй палка. Волосы белые-белые. Глаза веселые. Рубаха чистая, фисташково-зеленая, в полосочку кремовую. Глаза голубые с поволокой. У пожилых людей такие бывают: не ясный взгляд, а как бы пеленой подернут. Но живенькие такие глаза, веселые.

— Чего, красивые, доктором интересуетесь? Доктор-то того, преставился, давно уже. А я тут — живой. Хотите, песню вам спою? Или на губной гармошке сыграю? Жаль только нет той гармошки-то, украли. Ну, может, тем нужнее, кто взял. А зовут меня Михаил Александрович. Мишаня, обычно так девки кличут. Ну так что, напеть вам Джо Дассена?

И смеется.

Зубов — ни одного.

А улыбка потрясающая. Ласковая и открытая.

Поговорили с Михаилом Александровичем. Ему уже за восемьдесят. Была работа, семья, дом. Жена Татьяна Ильинична, с которой пятьдесят четыре годочка прожили душа в душу. Сын Валерик, в армии погиб. Глупая история вышла. Что об этом теперь говорить? Сейчас ничего нет, только эта богадельня. Но и здесь есть хорошее, с утра кашу непременно дают, какао. Еще — газеты читать можно и телевизор смотреть после трех часов дня. Правда, телевизор узурпируют бабульки: смотрят ток-шоу свои бесконечные, это где кто кого убил, кто кого любил, ну, вы поняли. А Михаилу Александровичу охота новости смотреть да спорт. А бабульки не разрешают. У них кворум.

— Нас-то, мужиков, всего два на весь пансионат. Я да неходячий Маныч. А бабочек наших — это я так бабушек называю — двадцать три. Вот они и перевешивают голосами. За Малахова голосуют… Я да Маныч против Малахова не тянем.

Смеется дед. Хороший. Можно вот как-то взять и усыновить ребенка. А тут — странное чувство, хочется усыновить… нет, не то слово… убедить? Этого старика. Как мне не хватает моего собственного деда, как я скучаю по нему, бравому генералу, ушедшему в начале девяностых. А тут вот тебе — готовый дед. Смешливый, остроумный, современный.

Никогда не знаешь, где и в какой точке вдруг пересечешься с человеком и поймешь: он для тебя родной. Будто искал его двадцать лет и вдруг нашел случайно. На богом забытом берегу реки никому не известной Осуги, в полузаброшенном пансионате для стариков. Золотые шары на клумбе стучатся в окно, по утрам манная каша и какао. Двадцать три старушки, два старика. Один из них — абсолютно твой, как потерянный и вновь обретенный родственник.

И вот я уже, захлебываясь, обещаю ему то и се и что обязательно приеду, и даю свой номер телефона — пусть звонит, когда захочет, в любую минуту. И спрашиваю: что привезти-то надо? А надо немного деду Мишане. Он хочет перечитать Чехова, рассказы. Когда-то еще в его благополучной рабочей жизни любил он рассказы Чехова. Вот бы перечитать сейчас. А то все это современное, политика, сериалы, тьфу. А еще хочет почитать этого — как его? Быкова. Не читал. Мечтает. И еще… очки черные, солнечные. Можно? Здесь не купить нигде. Такие вот узкие, модные.

А остальное все есть, не надо больше ничего.

Ты, главное, доча, приезжай. Как снег выпадет — приезжай. Тогда Осуга уже льдом закуется, а листьев не будет. Снегу тут выпадает — во! Прям идешь и проваливаешься по самые плечи.

Ну, я-то не ходок уже, куда на одной лапте ходить, но основную дорогу грейдер чистит, а потом уж до нашего-то скорбного дома придется плыть по снегу. Как на необитаемом острове здесь зимой. Все белое, и земля, и небо, особенно когда снег идет.

Но зима пройдет, а потом, в марте, солнце такое яркое, глаза щиплет аж. Вот тогда – то очки солнечные и пригодятся. А смерть — это не страшно, я в… как ее… инкарнацию верю. Душа ведь в никуда не уйдет, подселится. Я так думаю — в птицу. В снегиря. Снегири красивые, только к людям прилетают редко, боятся. Но в январе обязательно прилетают, если большие снега. Здесь всегда в январе снега большие. Снегири прилетают — как яблоки краснобокие. Я вот, думаю, снегирем стану. Или еще кем. А весточку-то как подать, придумаю.

«Вечерняя Москва»

ФОТО: «Вечерняя Москва»

Ты приезжай, дочка. Я ждать тебя буду. Некого мне больше ждать.

Приеду, дед. Обязательно приеду. И очки черные привезу. Привезу! И губную гармошку. Взамен украденной.

По осени, конечно, никуда я не поехала — дела. Пробовала на Новый год позвонить в пансионат — но трубку не сняли. Я, правда, и не очень старалась дозвониться. Подумала — куда сейчас-то ехать? Снегу — по самые плечи. Не пройдешь. Триста километров от Москвы. Остановиться негде, значит, триста туда, триста обратно. Зимний день короток. Подождет дед, пока зима, очки солнечные не нужны.

Телеграмму им отбила в дом престарелых. С Новым годом, счастья, удачи, радости, ждать весну! Непонятно — дошла, нет? Да и как подписаться, тоже непонятно. Может, они и забыли меня уже. Наверняка.

Написала: «Снегурочка».

Подумала: дед Мишаня поймет. А я с оказией приеду, как смогу.

«Оказия» случилась только в начале июня. И это было совсем другое Прямухино, совсем другая река. Почти белые ночи, удушливый жасмин, обворожительно отцветала сирень. Вдоль дороги цвели золотые купальницы. Я нарвала их целый букет — почему-то подумалось, что деду Мишане это понравится. Медсестричкам подарит или своим двадцати с лишним старушкам. Сам-то уж за цветами не ходок…

Я везла целую сумку книг, консервированный зеленый горошек и персики в сиропе. Их все любят. И черные солнцезащитные очки, конечно. Узкие, как у Нео в «Матрице». Дед был ведь крутецким, не хуже Киану Ривза… Губную гармошку не купила — не нашла. Но все остальное везла. Шла к пансионату и улыбалась. Думала, что скажу при встрече.

— Поняли, кто телеграмму-то в Новый год прислал?

— Как снегири — прилетали зимой?

— А снега у вас много было? У нас в Москве зима выдалась бесснежная.

— А соловьи-то! Соловьи! Они в сирени живут?

Ну а потом подумала: зачем эти заготовки. Я просто увижу своего деда — он сидит на лавке перед домиком этим белокаменным, курит одну за одной. Куда ему ходить-то, на одной ноге. Должен почувствовать, что гости к нему. С Чеховым, Пелевиным и Быковым. И с очками солнцезащитными, конечно.

Скамейка была пуста.

Дебелая белокожая медсестра с рыжими, крашенными хной волосами сказала: похоронили в декабре. Земля промерзлая была, еле закопали деда-то. Хороший дед был, веселый и с пенсии всегда шоколадку покупал.

Замуж звал даже, говорил: я как Петросян, только лучше. На медсестре была надета курточка-худи ярко-желтого, канареечного цвета, и матерчатые тапки. Я присела прямо на ступеньки и заплакала от неожиданности — было стыдно перед медсестрой, она все стояла и стояла передо мной, и я видела белые ноги в синих прожилках и глупые эти яркие тапочки.

— Ну что ты плачешь-то… Эй… Нашатырю может дать? Пойдем сейчас, на могилку сходим. Все легче будет.

Парализованная внезапным горем, ненужными этими словесными полуфабрикатами, я шла за ней к могиле своего деда.

Могила оказалась куском земли на сельском кладбище, в самой низине, на участке «для богадельни». Даже не было холмика, который обозначил бы его местонахождение. Только — жестяная табличка. «Понкратов Михаил Александрович». Не было даже цифр, символизирующих две самые важные вехи в жизни любого человека. Рождение и смерть.

— «Панкратов» пишется через «а», — автоматически сказала я.

— Именно через «о»! Мы уточняли. Так в метрике, — бодро и радостно отозвалась медсестра.

Ее звали Галя, Галина Петровна.

Я дала ей пятьсот рублей за хлопоты. И оставила пакет с книгами: передайте в вашу библиотеку, если, конечно, есть библиотека… А очки черные не отдала. Ну, не было больше там, в этом пансионате, человека, которому подошли бы очки Нео из «Матрицы».

Я выбросила их с моста в темную воду Осуги. Они утонули мгновенно, будто река только и ждала, как бы прихватить себе этот редкий для Тверской области образец.

Больше десяти лет я не вспоминала эту историю: было больно. От собственной необязательности, от страха перед неотвратимым концом человеческой жизни. От того, что так и не узнала, собственно, ничего об этом необычном человеке. А разве другие люди менее интересны? У каждой из тех двадцати трех старушек — своя история и судьба. И у неходячего Маныча. Даже у крашенной хной медсестрички — тоже своя жизнь и история. Но всех не полюбишь, не вместишь в сердце. А дед тот, Мишаня, запал. Так же, как и странное село Прямухино, с загадочными Бакуниными, с этой рекой темной. Кладбищем на пригорке. Пожалуй, это единственное кладбище, из виденных мною, нестрашное. Там птицы, и деревья, и колокольчики.

Но память вымарывает то, о чем думать не хочется.

И дед Мишаня, с голубыми глазами, поблек, растворился во времени.

И вот этот серый, дымчатый, котенок. Невесомый. Думали, кошка. Оказалось, кот. Совсем маленький, только начавшаяся жизнь, неведомая судьба. Наш. Дочка закутала его в шарф, стала греть дыханием. Котенок взглянул на меня пристально, глаза младенческиголубые, не сфокусированные еще.

Как у деда того, возле богадельни. Много лет назад. «Инкарнация», говорил. Думал — снегирем будет.

А вернулся вот котенком серо-дымчатым.

— Давай Мишанькой назовем, — предложила я.

— Не кошачье имя, ну, вроде норм, — ответила дочка. Они всегда сейчас так говорят: норм.

Племя младое, незнакомое.

Читайте также: Яркие одежды

Новости СМИ2

Георгий Бовт

Премьер и его команда

Маргарита Симонова

Учителя заплатят за болтливость и хамство

Алиса Янина

Алена Водонаева и рожающее быдло

Юрий Смолкин, врач

Стоит ли бояться китайского вируса

Виктория Федотова

Канделаки и Пескова: феминизм здорового человека

Анатолий Горняк

Авось и нажива: почему люди в Перми сварились заживо

Митрополит Калужский и Боровский Климент 

Книга стала слишком дорогой?

Александр Лосото 

Хватит сажать врачей за наркотики

Новый Ноев ковчег. Ученые МГУ разрабатывают уникальный проект

Если одерживать легкую победу, прогресса не добиться

Нужно уметь рассуждать

Школьники открыли астероид