Красавица и чудовище

[b]До сей поры в репертуаре Театра оперетты наблюдалось четкое разделение: с одной стороны – традиционные опереточные спектакли «большого стиля», с другой – вкрапления модных мюзиклов вроде ныне идущего «Ромео и Джульетта». Премьерный спектакль «Моя прекрасная леди» был призван скрестить оба вида и объединить актерские умения. Однако в итоге получился странный и сильно озадачивающий гибрид вне жанра и стиля.[/b]Режиссер Александр Горбань славен тем, что в драматических театрах («Сатириконе», Вахтанговском) он сочиняет спектакли, максимально приближенные к музыкальному жанру, а в музыкальные, наоборот, пытается внести побольше драматических элементов. В «Моей прекрасной леди» вроде бы всего поровну. И разговоров, и пения, и кордебалетных плясок, и эффектных костюмных дефиле. Но все это многообразие никак не складывается в единую картинку. Разные по стилю эпизодики наплывают друг на друга, как сменные рисованные задники.Последние, кстати, – одно сплошное недоразумение: туманный Лондон почему-то очень похож на Санкт-Петербург, а у профессора Хиггинса, не являющегося специалистом по биологии, стены разрисованы препарированными бабочками. Да и вообще столь масштабному спектаклю явно требуется более солидное оформление.Однако заедающие задники – это одна из наименьших бед «Леди». Ибо режиссеру совсем не удалась роль Пигмалиона.Все-таки «Леди» – не простенькая оперетка, где сюжет незамысловат и проходит по касательной, а оттого не требует детальной разработки. Здесь история богата на нюансы и взаимоотношения, и отсутствие концепции сгубило спектакль на корню. Режиссер ограничился обычной «разводкой», а актерам явно кажется, что можно работать только на патетике и жиме, воздевать руки, бегать от кулисы к кулисе и кричать погромче. Что представляет собой тот или иной персонаж, в большинстве случаев непонятно. Лучше других дело обстоит с Элизой Дулитл (Е. Зайцева) и с ее папашей Альфредом (А. Голубев).Хотя Элиза явно некомфортно чувствует себя в «уличном» амплуа, и роль изящной печальной светской красавицы удается ей куда лучше. А обаятельный пьяница Альфред, эдакий Фальстаф местного значения, одинаково симпатичен как в облике «оратора из подворотни», дарящего дочери весь Лондон, так и в ослепительном фрачном имидже. Однако утонченной Элизе совершенно необходим соответствующий Хиггинс. А у В. Шляхтова профессор получается кривляющимся злобным мальчишкой – из тех, кто в детстве разорял птичьи гнезда и мучил животных. Непонятно, как этот истеричный инфантильный субъект мог стать профессором и – тем паче – завоевать сердце девушки. Похоже, этого не понимает и сам актер. Остальная же компания существует по давней опереточной традиции: произносит текст, максимально педалируя каждое слово, и без намека на эмоции.Но самое страшное не это. В результате невыстроенности и отсутствия смысловых акцентов получилась вовсе не красивая история о душевном преображении и сказочной любви. А холодный и страшный рассказ о человеческом унижении и одиночестве, прикрывающийся безмятежностью музыки. Право, когда слышишь, с каким смаком Хиггинс кричит на Элизу, держа ее за гранью нервного срыва, думаешь, что ты не в оперетте, а на представлении какой-нибудь «новой драмы». И понимаешь, что если из сюжета убрать нежные лирические музыкальные арии и немного сократить текст, то вполне получится «Терроризм» на английский манер. Это, конечно, был бы занятный опыт. Но вряд ли Театр оперетты ставил перед собой такую задачу.