Главное
Карта городских событий
Смотреть карту

Шокировать музыкой уже неинтересно

Развлечения
Шокировать музыкой уже неинтересно

[b]Сергей ЮРСКИЙПредисловие к интервью[/b][i]Газетные страницы чаще всего несут нам тревогу, ужас, разоблачения, сенсации. Мы уже привыкли отыскивать подобное в печатном слове. И совсем разучились радоваться.Мне было радостно прочитать интервью, которое взяла «Вечерняя Москва» у молодой, красивой, успешной женщины, ныне живущей в Нью-Йорке, работающей в США и в Европе, и временами в России, а родившейся здесь, у нас – на Урале. Мне было радостно, потому что речь шла не о денежном измерении успеха, не о счастливом случае, не об интимной жизни. Речь шла о таланте, о содержательном творческом труде, о напряженной работе ума и сердца.Героиню этого интервью зовут Лера. Лет десять назад в Нью-Йорке после концерта ко мне за кулисами подошла девочка – девушка (тогда ей было около 17 лет) и вручила тонкую книжечку своих стихов. Случай в моей гастрольной жизни довольно обычный. А вот стихи были необычные. Не просто хорошие – таких сейчас немало – это были стихи МУДРЫЕ и ЯСНЫЕ. Это были стихи человека, много знающего, много думающего и пришедшего к твердым убеждениям.За десяток лет, что прошли с тех пор, я прочел несколько объемных книг стихов и прозы, написанных Лерой Ауэрбах. Я был на великолепном концерте в Московской консерватории, где она солировала, выступая вместе с гениальным Гидоном Кремером. Я видел запись исполнения ее концерта с Новосибирским симфоническим оркестром, где она была автором и исполнителем партии фортепьяно. Я восхищался ее двадцатью четырьмя сонатами для скрипки и фортепьяно – одна лучше другой! Не перестаю удивляться многообразию ее талантов – поэзия, проза, статьи, композиторское и исполнительское творчество.И при этом естественная разносторонняя жизнь в реальном современном мире.Оказывается, не все скручено суетой поп-культуры и успехом, измеряемым в денежных суммах. Бывают совершенно возрожденческие явления духа.Давайте вместе вслушаемся в слова ее ответов на вопросы интервьюера. Давайте порадуемся за нее и за себя – ее земляков.[/i][b]– Лера, начнем с конца. В Копенгагене состоялась премьера вашего балета «Русалочка» по мотивам сказки Андерсена. Вы довольны премьерой?[/b]– Мне о «Русалочке» сейчас сложно говорить, премьера недавняя, нет ощущения отстраненности, чтобы объективно судить о собственном сочинении.[b]– Если бы вам заказали вещь, не очень вас трогающую, вы бы стали писать музыку? И почему вы согласились написать балет по «Русалочке»?[/b]– Я никогда не берусь за заказы, которые меня не интересуют, то есть если мне что-то не близко, я этим не занимаюсь. «Русалочка» – сказка, но сказка очень страшная, трагическая и вовсе не для детей. Причем она автобиографична для Андерсена. История Русалочки – это история существа, которое не вписывается никуда: ни в людской мир, ни в морской. Ее любовь остается с ней всегда, но сама она все время меняется, трансформируется. Сказка Андерсена глубока, она затрагивает множество вопросов, именно так она замысливалась автором и так ее восприняли и я, и хореограф Джон Ноймайер.Когда я первый раз попала в Копенгаген, сразу же увидела статую «Русалочка». На меня она произвела большое впечатление. Ее фигурка на камнях трогательна, одинока. Эта меланхоличность присуща Андерсену, который, в принципе, не вписывался в свое время. В этом смысле он близок к нашему Пушкину, который тоже не вписывался в свое время.[b]– Вы сказали, что никогда не взялись бы за работу, которая вас не трогает. Но вспомним великих художников, музыкантов, которые именно заказные работы делали шедеврами, прославившими их на века.[/b]– Мне кажется, в этом нет парадокса. Заказчик определяет лишь внешние параметры: если мы говорим о музыке, то это – инструментовка и какие-то временные ограничения. А внутреннее наполнение, язык зависят только от композитора.[b]– Кто были ваши первые учителя в музыке?[/b]– Главным моим учителем музыки была мама. Ее влияние на меня было решающим. Кроме того, в то время, когда я росла в Челябинске, там оказалось несколько человек, от которых я многому научилась. Например, с педагогом по фортепиано Борисом Михайловичем Берецким, директором Челябинского музыкального училища, я занималась с 12 лет. Это был выдающийся музыкант и философ в музыке.[b]– Если бы не эмиграция ваших родителей в США, вы бы поехали, наверное, учиться в Москву, в ЦМШ?[/b]– Родители приехали в эмиграцию через 10 лет после меня, в 2001 году![b]– То есть «паровозом» были вы? Расскажите об этом, пожалуйста, подробнее.[/b]– Я не уезжала в Америку в эмиграцию, я ехала сюда на десятидневные гастроли. Никаких планов на то, что я останусь, не было ни у меня, ни у моих родителей. Все было спонтанно, незапрограммированно. Дело было летом, Джульярдская школа была закрыта, тогда я решила поиграть в «Манхэттен скул оф мьюзик». Меня прослушали и тут же приняли в нее вне конкурса, то есть все традиционные вступительные экзамены я пропустила. Мне к тому времени исполнилось 17 лет.[b]– К какому своему дару, Лера, необходимо относиться внимательнее, бережнее, что ли: композиторскому или пианистическому? Как эти ваши ипостаси соотносятся между собой: дополняют друг друга или, возможно, соперничают друг с другом?[/b]– Оба эти начала и дополняют друг друга, и соперничают между собой. Соперничают – из-за времени, это понятно. Вот как они соотносятся друг с другом – сложный вопрос, потому что он затрагивает скорее проблему приоритета, изначальной важности. Что я имею в виду? Композиторство – творчество более чистого, что ли, вида, а исполнительство – сотворчество, интерпретация, недаром, скажем, в английском языке слово interpreter означает переводчик.Творчество композитора – это то, что может остаться навсегда, а исполнительское творчество, даже если речь идет о великих мастерах, подвержено коррозии времени, поскольку со временем меняется вкус и так далее. Остаются только премьеры новых сочинений: за Рихтером навсегда останутся премьеры Прокофьева, благодаря Гидону Кремеру возникло много новых концертов для скрипки, и вообще изменился скрипичный репертуар конца ХХ века. Но, повторяю, в смысле творчества работа композитора – более чистая его форма.[b]– Ну хорошо. Поверим теперь гармонию арифметикой. Вы пишете музыку с 4 лет. Сколько сочинений написано вами? Какой форме отдаете предпочтение?[/b]– Балет «Русалочка» был 80-м опусом. А предпочтения какой-либо форме у меня нет.[b]– Оказывают ли на вас влияние русские композиторы-авангардисты: Шнитке, Губайдулина, Каретников? А самые влиятельные из русских – Шостакович и Щедрин?[/b]– Мне кажется, сегодня несколько устарело само понятие авангардизма. Если, скажем, во второй половине ХХ века, особенно в 70-е годы, имело место колоссальное стремление к новизне, к созданию такого, что никто до этого никогда не придумал, и к шокированию публики, что, как правило, не имеет отношения к настоящему качеству музыки. Так вот, само это стремление сейчас, мне кажется, неактуально. Возможно, эту стадию – шокирования и прочего – надо было пройти, это – виток спирали. Бродский, кстати, говорил, что язык диктует новое стихотворение. То же самое – и в музыке. Выдающиеся произведения тех же Шнитке, Шостаковича, безусловно, влияют на то, что последует за ними.[b]– Ваша музыка наряду с музыкой Шостаковича и Шнитке звучит в спектакле Сергея Юрского о Сталине. Как вы относитесь к первому и ко второму?[/b]– Об этом я узнала из вашего вопроса, спектакля, который идет в Москве, не видела, поэтому ответить на вопрос не могу.[b]– Тогда спрошу вас просто: как вы относитесь к Юрскому и как к товарищу Сталину?[/b]– Юрский – выдающийся актер и личность, и к нему у меня чисто человеческая благодарность: он уже в течение многих лет читает мои стихи, включает их в свои спектакли, записал диск с моими стихами. Юрский – важная литературная ниточка, которая связывает меня сегодня с Россией.Вопрос о Сталине большой, и я думаю, стоит ли эту фигуру впихивать в интервью о музыке? Но, безусловно, эта фигура бросила громадную тень на весь ХХ век, на искусство ХХ века, на тех же Шнитке и Шостаковича, а через них – и на современную музыку. Мою семью сталинизм тоже затронул: мой дедушка был репрессирован, и сообщение о рождении сына, то есть моего папы, пришло к нему в тюрьму. И дедушка в тюрьме начал писать стихи сыну, которого он не видел и мог никогда не увидеть. Все это отразилось на жизни моих родителей, на мне, поскольку я всегда с любовью и болезненно отношусь к поколению моих родителей.[b]– Женя Кисин считает себя романтиком. А вы?[/b]– Женя, конечно, больше чем романтик. Из того, что он играет, мне ближе всего Прокофьев. Вообще всегда опасно самому себе ставить какие-то рамки, хватает других, чтобы как-то тебя «заклеймить». Мы дружим с Женей больше 10 лет, он один из первых читателей моих стихов и прозы.[b]– А вы, Лера, во время отдыха слушаете музыку, читаете стихи или прозу?[/b]– Не знаю, насколько все перечисленные вами занятия являются отдыхом, поскольку это – активный процесс и процесс, необходимый для собственного развития.[b]– Ваши предпочтения в литературе.[/b]– Они со временем меняются, однако остаются ориентиры, которые так или иначе проходят через твою жизнь. Для меня это латиноамериканцы: Маркес, Борхес, немецкие писатели Томас Манн, Гессе. Из поэтов назову Бродского, Цветаеву, Мандельштама.[b]– А свои стихи вы не пробовали положить на музыку?[/b]– Нет, никогда не пробовала. Дело в том, что в стихах, которые можно положить на музыку, есть определенное пространство, которое эта музыка заполняет и раскрывает. В свои стихи, в слово, я вкладываю так много, что места для музыки там просто нет.[b]– Я знаю много вариантов музыки к пастернаковской «Зимней ночи». И любая музыка этими великими стихами отторгается. Вы это имеете в виду?[/b]– Возможно, это ощущение смыслового притяжения и того, как слеплен стих. Скажем, в стихах Гарсиа Лорки существует колоссальное пространство для музыки. Это не говорит о качестве стиха, то есть о какой-то его «пустотелости». Это говорит скорее о том, как слеплен стих, какова напряженность каждого слова. И музыка, заполняющая пространство стихов Лорки, может их видоизменить, придать им иную тональность, окраску. А у Пастернака, в том стихотворении, о котором вы сказали, каждое слово обладает огромной концентрацией, степенью притяженности к другому, музыка может только ослабить внутреннее напряжение текста. Большинство стихотворений Бродского тоже невозможно положить на музыку.[b]– Вам близки имена Высоцкого, Окуджавы, Галича, Визбора?[/b]– В свое время, когда я жила в России, мне Высоцкий очень нравился: его язык, накал его страсти, манера исполнения. Имена же Окуджавы, Галича, Визбора близки мне исключительно как ностальгическая связь с поколением моих родителей. Для них эти имена значили очень много. Если говорить слишком драматически, они помогалиим выжить. Если же отставить в сторону ностальгическую струнку, то мне эти авторы не близки: это не очень хорошие стихи и музыка. Но бардовский стиль я не очень хорошо знаю, поскольку мне он не близок. Так что не мне о нем судить.[b]– Кто-нибудь из маститых поэтов знаком с вашим творчеством?[/b]– Единственный маститый поэт, который был знаком с моим творчеством, – Иосиф Бродский.[b]– Вопрос, который вы бы сами себе задали?[/b]– Как правило, я задаю себе вопросы, на которые не знаю ответа.

Подкасты