Главное
Карта городских событий
Смотреть карту

АРКАДИЙ АРКАНОВ: МАХРОВОГО АНТИСЕМИТИЗМА В РОССИИ НЕТ, НО...

Развлечения
АРКАДИЙ АРКАНОВ: МАХРОВОГО АНТИСЕМИТИЗМА В РОССИИ НЕТ, НО...

[b]— Аркадий Михайлович, вам не претит то, что наш брат-журналист ждет от вас хохм, юмора и так далее?[/b] — Это очень надоедает, потому что у большинства журналистов сознание работает по первому, поверхностному плану: раз тебя называют писателем, который работает в этом жанре, значит, давай немедленно расскажи что-нибудь смешное. Ничего более неприятного в общении с журналистом для меня нет. Есть еще один вопрос, от которого меня немного коробит: каковы ваши творческие планы? Это — когда уж нечего спрашивать.[b]— Но есть и другая крайность, Аркадий Михайлович, исходящая из довольно расхожего мнения людей начитанных. Юморист-де, сатирик, в жизни человек мрачный, угрюмый, и давай его терзать вопросами о несварении желудка и близком конце света...[/b]— Я абсолютно нормальный человек, более того, я считаю, что сатирик в таком расхожем смысле слова — это не профессия, так же, как и чувство юмора — это тоже не профессия. Человек, который делает юмор, иронию, сатирическое отношение к окружающему, то есть природные свои свойства своей профессией, становится ремесленником. Часовщик, вынужденный напряженно копаться в часовых механизмах, теряет зрение, оно уходит из-за постоянной эксплуатации. То же самое может произойти и с чувством юмора, если его бесконечно эксплуатировать. Не говоря уже о том, что к писателю это вообще не должно относиться. Писатель, поэт — уж извините меня за такую избитую фразу — это действительно состояние души. А уж какая призма внутри этого писателя: ироническая, историческая, романтическая, пейзажная — вопрос второй. Главное — он писатель.[b]— В своей статье памяти Григория Горина, вышедшей через несколько дней после его смерти, я написал, что думаю о вас, каково сейчас вам, старинному другу и соавтору Горина. Каково было вам тогда? [/b]— Гриша умер 15 июня, скоро будет год. А вечером 14 июня я говорил с ним по телефону, мы договаривались с ним об очередной съемке «Белого попугая». Рано утром мне позвонила одна моя знакомая и попросила телефон Гриши, чтобы пригласить его в цирк на вечер, посвященный очередной годовщине со дня смерти Юрия Владимировича Никулина. Я дал Гришин телефон, через несколько минут она перезванивает и спрашивает: «Аркадий, ты не ошибся? Может, это чей-то другой телефон? Телефон Гриши Гурвича?» Который, продолжу уже я, к тому времени ушел из жизни. Нет, говорю, это телефон Гриши Горина. «А мне сказали по этому телефону, что Гриша умер». Я не мог поверить! Позвонил, там был Игорь Кваша, очень близкий Гришин друг, и сказал: «Да, Аркадий, Гриша только что умер». У меня в тот момент горло забил ком, я разрыдался. Я до сих пор не могу поверить в смерть Гриши. Последние годы мы общались с ним не так плотно, как когда были соавторами, но перезванивались едва ли не ежедневно. У меня до сих пор ощущение, что он просто куда-то уехал, что он обязательно позвонит. Есть в медицине понятие: фантомные боли, когда болит отнятая рука или нога. У меня по отношению к Грише такое ощущение...[b]— Вы как писатель и раньше, наверное, задумывались о смерти?[/b] — О ней нельзя не думать, но с годами я все больше осознаю ее необходимость. Это процесс, и панически бояться его не следует. У Эпикура есть известное выражение: «Смерти бояться не надо, потому что когда она есть, вас уже нет, а когда вы есть — ее нет». То есть человек со смертью никогда как бы не соприкасается. Печалит только одно: что никогда не услышишь свою любимую музыку, которой у меня огромное количество, не будешь знать, что станет с твоими детьми, все это тебе уже будет не дано. Вот это очень печалит, очень беспокоит.[b]— А что важнее в вашей жизни: то, что вы написали, или то, что у вас есть сыновья?[/b] — Конечно, я отдам все свои так называемые творения, чтобы мои сыновья полагающуюся им жизнь прожили как можно полно, широко и достойно. Если бы передо мной встал вопрос выбора, я бы отдал немедленно все, что написал.[b]— Ваш старший сын Вася живет в Америке, стране очень прагматичной. Вас не беспокоит, что он станет американцем в худшем смысле этого слова? [/b]— Вася живет в Америке уже 8 лет, он генетически не прагматик. Ему там очень нелегко — именно из-за этого, поэтому мне-то как раз хотелось бы, чтобы он стал большим прагматиком. Может быть, пройдет еще несколько лет, и он наберется этой практичности? Честно говорю, мне бы этого очень хотелось. Хотя с материальной точки зрения он живет вполне нормально.[b]— Вы не хотели бы, чтобы он вернулся? [/b]— Это был его выбор, сейчас он взрослый человек, я могу ему что-то советовать — со своей точки зрения, я всегда это подчеркиваю. Моя точка зрения не обязана совпадать с точкой зрения моего сына. И вообще я считаю, что не должен был воспитывать сына по своему образу и подобию.[b]— Наши сыновья должны быть лучше нас, правда? [/b]— Они должны быть другими. А если еще и лучше, то об этом приходится только мечтать.[b]— Вас считают образцом элегантности, воспитанности. А вы сами себе нравитесь? Не замечали в себе нарциссизма?[/b] — Во мне не может быть этого самого нарциссизма по одной простой причине: я бываю неудовлетворен практически каждым своим шагом: и в жизни, и в творчестве. Мне все время чего-то мало, все время ощущение чего-то сделанного не так. Никакие признаки успеха в широком смысле слова меня не убедят. И потом, я человек, который неохотно делает новый шаг.[b]— Тем не менее вы его сделали, выйдя на эстраду и исполняя написанные вами иронические, что ли, песни.[/b]— Это был вынужденный шаг. Мне приятно сотрудничество с Левоном Оганезовым, нас объединяют его любовь к тому, что делаю я как исполнитель, и моя любовь к его музыкальному творчеству и к музыке вообще. Условия жизни профессионального писателя таковы, что если он не является поставщиком бестселлеров, то она, эта жизнь, весьма сложна. Поскольку у меня есть семья и я ответствен перед нею и самим собой, то я не имею права сидеть, что-то такое писать, не получая за это практически ничего.[b]— Н-да, и это говорит один из самых популярных в России писателей... Нет ли у вас, Аркадий Михайлович, ощущения, что с приходом Путина атмосфера в России сгущается? [/b]— Такое ощущение присутствует — особенно в среде так называемой либерально настроенной интеллигенции. Хотя у меня нет пока что оснований до конца с этим согласиться. Потому что объективных причин для коренных изменений политики я не вижу.[b]— Ну а пресловутое дело НТВ ни о чем разве не говорит? [/b]— Это, как вы его назвали, пресловутое дело имеет двойной смысл. В России приняты законы, и они худо-бедно действуют. С точки зрения закона как такового все, что произошло с НТВ, — абсолютно правильно. С точки зрения формальной логики и закона никакого жестокого наезда не произошло. Другое дело, что под этим может стоять нечто еще. Но у меня нет оснований, нет доказательств, что это нечто имеется на самом деле! Можно говорить, что это запрет, начало наезда на свободу слова, информации и так далее. Можно говорить, можно. Но весь фокус заключается в том, что все, что произошло, пока что абсолютно законно. Нельзя представлять дело так, что единственным правозащитником и единственным источником, пользовавшимся свободой слова, было НТВ. Нет. Я понимаю, что это печально, неприятно, я очень сочувствую людям, работавшим на НТВ, и тем, кто, очевидно, будет работать на ТВ-6. Но все они оказались жертвами этого закона! [b]— А судьба Березовского, Гусинского тоже вас не настораживает?[/b] — Я исхожу из первых заявлений, сделанных Путиным по приходе в Кремль. Он сказал, что его задача — удалить всю олигархию от власти. Формально я не вижу в этом ничего устрашающего. В конце концов, есть люди, которые занимаются политикой, а есть — бизнесом. Учитывая особенности России, ее высокий криминогенный уровень, то, что обладатели больших денег используют их для вхождения в Думу и так далее, считаю, что Путин, опять же формально, был прав, и его заявление у меня не вызвало никаких вопросов. А вот как это все делается — второй вопрос. Я не был лично знаком ни с Гусинским, ни с Березовским, не знаю их как личностей, не знаю о них главной информации, поскольку она по-прежнему закрыта.Должен заметить, однако, что в России отношение к богатому человеку испокон веков было и остается подозрительным, к богатому относятся как к жулику. И это обстоятельство можно очень легко использовать в самых разных, с точки зрения власти, целях.[b]— А не чувствуется ли кагэбизация российского общества?[/b] — Я знаю, что много бывших сотрудников ФСБ, КГБ оказалось сейчас на разных постах, и это меня настораживает. Но на себе этого я пока не испытал: ни слежки, ни прослушки — ничего этого, тьфу-тьфу, пока нет.[b]— Что вы думаете об антисемитизме в России?[/b] — Да, он есть. Такого густого, махрового антисемитизма, который когда-то бывал в России и из-за которого многие и стали эмигрантами, сейчас, конечно, нет. Но он витает в воздухе все время. В одном месте открылась синагога, а в другом синагогу подорвали или осквернили еврейское кладбище. До сих пор выходят мерзкие газетки — фашистского, антисемитского толка. Никто ответственности за их прямые призывы к погромам не несет. И что меня напрягает: можно, будучи Президентом России, прийти в ермолке в синагогу — это хорошо. Но почему бы не сделать жесткое заявление по поводу вспышки антисемитизма, фашистского высказывания члена Думы или губернатора какого-то края? Президент этого не делает, а с моей точки зрения, обязан делать. Единственный человек власти, открестившийся от антисемитизма в России, — Юрий Михайлович Лужков. Я еще больше стал уважать его.

Подкасты