[b]В 1920-е годы в репертуаре Малого театра, всегда считавшегося театром Островского, произошли существенные перемены.[/b]Пьесы самого Островского, как несозвучные новой эпохе, исчезали со сцены, а их место заняли революционные произведения с «правильной» идеологией. Так уж совпало, что тогдашний нарком просвещения Луначарский, помимо всего прочего, «баловался» драматургией. А еще получилось так, что актриса театра, некая Розенель, завладела сердцем неравнодушного ко всему прекрасному наркома. Особенно если это «прекрасное» – в юбке. В результате этих роковых совпадений на сцене появилась новая пьеса Луначарского «Бархат и лохмотья», ведущую роль в которой исполняла его дама сердца.Москвичи-театралы от этой романтически-революционной белиберды были далеко не в восторге и из уст в уста передавали эпиграмму, сочиненную в связи с этим событием пролетарским баснописцем Демьяном Бедным.[i]Нарком, сшибая рублики,Себе поставил ясно цель:Давать лохмотья публике,А бархат – Розенель.[/i]Однако «мужик вредный» Демьян Бедный упивался всемосковской славой недолго. Нарком тоже умел писать в рифму. И вскоре вся Москва цитировала ответ Луначарского:[i]Демьян, ты далеко не Беранже!Скорей ты Г…, скорей ты Ж…,Но все-таки не Беранже![/i]Трудно сказать, на чьей стороне были симпатии обывателей. Но всего через каких-нибудь 5–7 лет подобную литературно-театральную пикировку невозможно было бы и представить – времена изменились. Пролетарское искусство (а другого к тому времени практически не было) загнали в жесткие рамки социалистического реализма, когда за такие «шуточки» в адрес власти (пусть даже театральной) любой мог поплатиться не только запрещением на работу и творчество, но и свободой.