[b]Элеоноре Викторовне ЖУРАВЛЕВОЙ[/b] 72 года. В это почти невозможно поверить, увидев ее впервые, – элегантная прическа, не сходящая с лица улыбка, безупречно грамотная речь, с мягкими переливами льющийся голос. И все это изящество она сохраняет, несмотря на очень трудную профессию. Ее работа связана с каждодневной концентрацией внимания и огромной ответственностью. Элеонора Викторовна более тридцати лет работает в службе крови и больше сорока лет сама сдает кровь. Каждые два месяца. Всю свою сознательную жизнь. Она отдает частичку себя. Просто, интеллигентно и без лишних красивых фраз. Это ее образ жизни. Она не стремится взять, приобрести, стать богаче. Наоборот, ей свойственно отдавать. И неважно кому из людей, потому что для нее каждый – ЧЕЛОВЕК. Элеонора Викторовна считает, что секрет ее молодости именно в этом.[i][/i][b][i]Дорога в донорство[/i]– Элеонора Викторовна, вы до сих пор сдаете кровь, несмотря на возраст, – не боитесь себе навредить?[/b]– Навредить? Абсолютно не боюсь. Я прекрасно себя чувствую и после сдачи крови не ощущаю никаких изменений здоровья в худшую сторону. Даже наоборот. Эйфорией я бы это не назвала, но мне становится лучше на душе. Чисто физически вообще ничего не меняется. Хуже точно не становится. Был момент, когда у меня вдруг начало подниматься давление. Я пошла и сдала кровь, и давление нормализовалось. У меня оно вообще не повышается: всегда 120 на 70. Иногда, правда, немножко ниже бывает. Вообще я по жизни гипотоник, но, несмотря на это, всегда сдавала кровь, и хуже не было никогда. Я ведь таблетки от давления не пью почти никогда.Вообще любые таблетки стараюсь не принимать. Только когда заболеваю и поднимается высокая температура. Но бывает это крайне редко. Еще могу позволить себе легкие успокоительные, если понервничала и чувствую, что нужно бы успокоиться. Иногда бывает бессонница, тогда выпиваю на ночь настойку пустырника. А вообще на здоровье я не жалуюсь. Сейчас, правда, думаю: мало ли что. Всетаки возраст. Уже не сдаю так часто. Но даже сейчас мне это точно не вредит. Кровь же у доноров быстрее обновляется. Стимулируется выработка костного мозга. Среди доноров гораздо меньше случаев инфаркта. Кровь у них не такая густая, вязкая и имеет более молодые формы.[b]– В это сложно поверить, но вы до сих пор действующий донор?[/b]– Был момент, когда запрещали сдавать кровь после шестидесяти лет. Мне как раз в это время исполнилось шестьдесят. Вот тогда мне было как-то не по себе. Как будто чего-то не хватало в жизни. Теперь верхнюю планку сдачи донорства отменили. После этого мой донорский стаж опять восстановился. А вообще у меня это спонтанно получается.Вдруг порыв какой-то внутренний появляется, и я иду сдавать кровь. А раньше-то я сдавала регулярно: через каждые два месяца.Элеонора Викторовна начала работать в службе крови еще в Ленинграде. После окончания Ленинградского медицинского педиатрического института работала детским врачом. Лечила маленьких пациентов.Катастрофически не хватало денег. Но представить себе жизнь без любимой работы она не могла. Как это часто бывает, изменить судьбу помог случай. Одна знакомая и благодарная мамочка из яслей сказала, что в отделение доноров на станции переливания крови нужны медики, и буквально заставила туда пойти.Так Элеонора Викторовна стала работать в службе крови, пока жила в Ленинграде, тогда еще и не подозревая, какую роль это сыграет в ее жизни. И не только в ее, но и в жизни огромного количества людей, которых спасла сданная ею кровь.[b]– Почему вы решили сдавать кровь?[/b]– Это как-то само собой получилось. Сначала брала кровь у других, а потом взяла и сама сдала. А почему нет? Кроме того, я же врач, я знаю, что кровь нужна для больных. Сдала один раз, потом другой. Так и пошло у меня. Я сдавала кровь каждые шестьдесят дней. Правда, в 1971 году в моем «донорском стаже» случился пятилетний перерыв: уехала на Север.Мой муж был военным, его направили служить туда, так мы очутились в Архангельске.[b]– Пятилетний перерыв в сдаче крови связан со сложностями пребывания на Севере? Как этот переезд повлиял?[/b]– Мы жили не в самом Архангельске. Кровь сдавать там не пришлось, потому что просто не было поблизости пунктов переливания крови. А вот сложности были. Привыкала я к новому месту тяжело.«Как же это так? Я бросила свою родину и приехала неизвестно куда», – не выходила мысль из моей головы.И как мне жить здесь без поддержки родных и близких, без друзей. Плакала. Спасала меня работа. Я работала педиатром. Бегала по домам. Лечила детей в больнице. Их искренняя любовь меня и согревала.Даже самые маленькие, еще плохо научившиеся говорить крохи без запинки выговаривали мое сложное для детского языка имя. «Здравствуйте, Элеонора Викторовна…» Пока шла по участку, приходилось отвечать на приветствие многомного раз.[b]– Когда закончился донорский перерыв?[/b]– Срок службы на Севере подошел к концу, и мы переехали в Москву, которая, можно сказать, встретила меня тоже по-северному.Я же родилась и выросла в Ленинграде, и Москва с ее многообразием, с людьми, перебравшимися сюда со всего света, показалась мне очень сложной. Опять в моей жизни появился незнакомый город.Опять пришлось обживать новое место. Вернулась тоска по безумно любимой работе в педиатрии. Мне тогда было 38, а участок достался с домами очень старой постройки, без лифтов. Я поняла, что так много бегать, как раньше, по обожаемым маленьким пациентам я уже не смогу. Вспомнила, как тогда в родном Ленинграде работала в службе крови. Забрала трудовую книжку и в декабре 76-го перешла на другую работу, с которой неразлучна вот уже тридцать лет. Я оформилась на работу в отделение переливания крови. Сначала в институт Вишневского, потом перешла в Первый медицинский институт. А вот уже с 80-го года работаю на Станции переливания крови ДЗМ. С самого первого дня работы в службе крови я начала и сама сдавать кровь, потому что своими глазами увидела, как велика в ней потребность. Ведь именно в службу крови обращаются в самых экстренных случаях.Именно тогда я начала не просто сдавать кровь от случая к случаю, а начала делать это регулярно. А в 1991 году получила звание «почетный донор». Кровь же нужна постоянно. Тем же маленьким, тяжелобольным детям. Им нельзя не помочь. Я сейчас не могу их лечить, но ведь могу помочь по-другому.[b][i]Оптимизм – в крови[/i]– Как муж и близкие отнеслись к вашему решению регулярно сдавать кровь?[/b]– Мой муж отнесся к этому прекрасно. Другую реакцию сложно было представить: мы жили с ним в унисон. Легкий на подъем, высокообразованный, эрудированный, увлекающийся живописью, он привил мне страсть к путешествиям и поддерживал меня во всех моих начинаниях, в том числе и в донорстве.[b]– Вы любите путешествовать?[/b]– Да. Я и сейчас много езжу. Так как мой муж был ракетчиком, его не выпускали за рубеж, тогда мы ездили в основном по стране. А после увольнения из армии он устроился работать на первый канал телевидения – ОРТ, и по роду деятельности ему приходилось много ездить.Поездками он заразил и меня. Мы много путешествовали по нашим, а сейчас уже не нашим бывшим социалистическим республикам и городам: Вильнюс, Рига, Юрмала, Алма-Ата. Столько красивых мест увидели. Например, когда мы были в Алма-Ате, поднимались на озеро, откуда поступает питьевая вода. Купаться в нем нельзя.Можно только чашечкой зачерпнуть воду и попить. До сих пор помню, как меня поразил пейзаж: ослепительные белые снежные вершины, зеленая трава и синее-синее, бирюзовое озеро.Помню, ездили в Меркенский район, это на границе Казахстана и Киргизии. Там меня посадили на верблюда, который прокатил меня по барханным степям. Там же первый раз мы попробовали крабов. Нас везде очень тепло принимали. Очень дружная у нас была страна. Я своего мужа во всем поддерживала. В нашем доме постоянно останавливались многочисленные корреспонденты, его коллеги, из самых разных республик нашей родины, с которыми мой муж знакомился в своих путешествиях по необъятному Советскому Союзу. Некоторые задерживались надолго и даже жили у нас. Это было в те дефицитные девяностые годы, когда пустые полки магазинов заставляли нас в прямом смысле доставать продукты. Было непросто, но я никому не отказывала в жилье, потому что это было важно для моего близкого человека.Его уже нет рядом, но образ жизни, когда-то привитый мне, я веду до сих пор.[b]– Я не перестаю удивляться вашей неутомимой энергии.[/b]– Чему же удивляться? Не мне, а жизни нужно удивляться. Удивляться, дорожить, беречь, спасать самое дорогое, что есть на земле. Не бояться и не жалеть сдавать свою кровь, чтобы выживали другие. Всегда стремиться постичь новое, неизведанное. Иначе же скучно жить. Я из Англии недавно вернулась. Много новых впечатлений назад привезла: нет такого огромного количества нелепых небоскребов, как у нас. Ну, за исключением Лондона, правда.Везде чисто, много маленьких домиков с собственными садиками. И кругом пасутся бараны и очаровательные маленькие ягнятки. В Англии мы были две недели, я даже немного устала. Безумно понравилось десятидневное путешествие в Италию. Прекрасная южная страна встретила меня очень дружелюбно.Съездила в Финляндию и Швецию, после захотелось побывать в Норвегии. И я побывала. Посмотрела на безумной красоты фьорды. Но особо страна меня не впечатлила, скорее, напомнила нашу Карелию.Когда мы с мужем были в нашей Карелии, нам пришлось жить в той деревушке, где снимали «А зори здесь тихие...» Наша природа все равно самая красивая. Порой и не надо никаких зарубежных поездок.[b]– Элеонора Викторовна, судя по всему, вы неудержимый оптимист?[/b]– А как же иначе? Разве можно унывать. Я стараюсь не показывать своих переживаний. Хотя это я сейчас не плачу. Был у меня период – 2005–2007 годы, – когда я много плакала. Пять лет назад я потеряла мужа. Потом умер брат, за ним мама. Мама с мужем умерли в один день – 16 мая. С разницей в два года.Сейчас даже на обе могилы сразу в день памяти не могу пойти. Хожу по очереди. Либо к нему, либо к ней. Вот тогда в моей жизни была настоящая трагедия. Я плакала не переставая. Мужу сделали операцию на сердце, и два с половиной месяца всего после этого он прожил. Я ездила к нему каждый божий день, пока он лежал в госпитале.Это было непереносимо. И слезы были бесконечны. Но в тот тяжелейшей для меня период потерь рядом со мной были мои близкие, которые помогли все пережить. Когда заболела мама, мы поехали за ней в Ленинград, и сын на руках нес ее до машины. Ей тогда было 92 года. Несмотря на возраст, она сама справлялась с домашним хозяйством и баловала зятя вкуснейшими пирогами. Жизнь у нее тоже была непростая: она выходила нас, троих малолетних детей, в блокадном Ленинграде. А когда она неудачно упала и повредила ноги, я долго ухаживала за ней, пока она была прикована к инвалидной коляске… Но жизнь продолжается. Есть я, и я еще могу быть полезна людям. Сейчас я уже не плачу.[b]– Что вам сейчас помогает оставаться такой жизнерадостной?[/b] – Работа. Я могла бы уйти и не работать уже давно. В мои-то 72 года можно уже только отдыхать.Но это не для меня. Я живу одна (у сына своя семья, а его сыну – моему внуку – уже двадцать), и, конечно же, мне бы хватило средств для жизни. Но я не могу дома сидеть, я должна работать. Я никогда не сидела дома. Даже со всеми многочисленными переездами самый большой перерыв в работе у меня был две недели. Мне важно чувствовать себя нужной людям, осознавать, что я помогаю менять мир к лучшему, пусть не глобально както, пусть понемногу, но каждый день по мере сил.[i][b]Потерянный донор[/b][/i]За тридцать лет работы Элеоноры Викторовны в службе крови случалось разное. Годы сменяли друг друга, а вместе с ними менялась экономическая политика страны, ее политический строй, мировоззрение людей, отношение в обществе к медицине и врачам. Неизменным оставалось только одно: верность Элеоноры Викторовны своему глубокому внутреннему убеждению – спасать людей любой ценой, отдавая свою или забирая чужую кровь.Неважно, что для этого нужно сделать, лечь в то кресло, откуда только что поднялся донор, и самой сдать кровь или поехать на завод с пламенной речью и рассказать людям о боли в глазах маленьких пациентов, которые там, в больничных палатах, ждут помощи взрослых людей. Главное – спасать.[b]– Есть ли разница, как люди сдавали кровь в прошлые годы и как это происходит сейчас?[/b]– Да. Разница есть. В прошлые годы ездили по нашим многочисленным заводам. Но теперь их нет в таком большом количестве, многие промышленные предприятия ликвидировали – закрыли ЗИЛ, Ламповый завод. И вместе с ними мы потеряли доноров. На заводах все было организовано: приезжает специальная бригада врачей, выделяется время, место. А частным организациям не выгодно иметь у себя людей, желающих сдать кровь, так как потом нужно будет в любое время, когда сотрудник захочет, отпустить его с работы. Да еще полагается отгул в день дачи крови.С простыми частными предпринимателями та же история: разве они пойдут сдавать кровь? Да не пойдут они. За деньги они еще, может быть, придут, чтобы заработать на этом, а безвозмездно крови у них не допросишься. В результате у нас был такой момент, когда была острая нехватка крови, и пришлось ввести такую практику – если ложился больной в стационар на лечение, приглашали его родственников, просили их сдавать кровь.Сейчас, правда, ситуация потихоньку меняется, некоторые частные фирмы начинают проявлять интерес к донорству. Изредка звонят нам – высказывают пожелания провести у себя День донора. К великому сожалению, это происходит чаще всего после того, как кто-то из сотрудников фирмы попадает в больницу.Большой вклад в развитие пропаганды донорства, на мой взгляд, сейчас вносят волонтеры...[b]– Существуют ли какие-то нормативы по количеству привлеченных доноров?[/b]– Есть план, который, если честно, очень трудно выполнить. Двадцать тысяч доноров в год должно прийти к нам. Были времена, когда мы никак не могли дотянуть до этой вожделенной цифры. Люди не шли сдавать кровь.[b]– Как-то пытались спасти ситуацию с донорством?[/b]– Нам самим приходилось заниматься агитацией, хотя это не входит в наши обязанности, но мы делали это. Ходили на различные собрания, к себе людей приглашали, ездили на предприятия, читали лекции. Пытались всеми возможными способами донести до людей, как важно сдавать кровь. Ведь кровь ничем нельзя заменить. Все эти разговоры о создании заменителей – полная ерунда. А сколько есть тяжелых детских заболеваний, таких, например, как лейкоз, при которых требуется огромное количество донорской крови. Исключительно донор может спасти ребенка. Об этом нельзя забывать. Мы сейчас продолжаем проводить агитацию. И я считаю, что останавливаться нам нельзя никогда. Убеждать и рассказывать, говорить об этом. Привлекать к пропаганде звезд телевидения. Например, очень многое для лечения больных детей делает Чулпан Хаматова. Я считаю, это прекрасный пример. Дети – это святое. Мы должны сделать все, что от нас потребуется, если нужно спасти жизнь ребенка.[b]– Как сейчас обстоит дело с донорами? У ваших выездных бригад нет простоев.[/b] – К радости нашей – да. Сейчас ездим больше, чем в прошлые годы. А за май мы практически выполнили план. Даже перевыполнили.Давно такого не наблюдалось. Все потому, что сейчас стали больше говорить о донорстве. Больше целенаправленных действий стали делать. Дефицита доноров уже нет, как раньше, но хотелось бы, чтобы люди все-таки чаще приходили в службу крови или принимали у себя нашу выездную бригаду. Мы, кстати, очень часто ездим к студентам.Мне безумно нравятся эти поездки. Молодость – это прекрасно. Такие живые, веселые ребята. С ними не соскучишься. Энергия бьет ключом. Большинство доноров сейчас среди молодежи – это студенты и курсанты. Совсем недавно брали кровь у курсантов из ракетных войск. Вообще, я считаю, будущее донорства должно быть за молодежью.