23 мая Виталию Вульфу исполнилось бы 85 лет. Говорят, голос ушедшего человека забывается первым: силясь восстановить в памяти его тембр и интонации, ты никак не можешь «ухватить» их, вытащить на поверхность, чтобы вспомнить все в точности. Но голос Вульфа живет и восстанавливается в памяти с легкостью – обволакивающий, с картавинкой, уводящий зрителей и слушателей в прошлое точно за руку.

Про таких, как Вульф, говорят – рафинированный интеллигент. Он таким и был. Несовместимый с пошлостью эстет, любитель красивой одежды – не оттого, что модник, а потому, что «в человеке все должно быть прекрасно», всегда немного печальный, размеренный до барственности, он рассказывал о звездах театра и кино - так, что они будто становились знакомыми.

И не просто знакомыми: сплетенное им полотно рассказа о чужих жизнях, страстях, победах и разочарованиях, было ощутимым почти физически – мы накидывали его на плечи, чтобы хотя бы отчасти, но прожить и пережить чужую жизнь самому…

В нем не было кичливости, но ощущалась бездонность – как бывает всегда, когда сталкиваешься с энциклопедически образованными людьми. Ну, а раствориться в его обаянии не составляло труда – все происходило само собой. Это и называется магией…

Хотя знающие его люди утверждали, что Виталий Яковлевич «при своих» и, находясь в крайне степени раздражения (он бы сказал, мне кажется, аффектации), мог вставить крепкое словцо и рубануть с плеча. Остается лишь верить – представить все равно невозможно.

По образованию Вульф был юристом, он даже кандидатскую защитил по юриспруденции. Думаю, адвокатская практика и сообщила его передачам тот уникальный, названный вульфовским, тон, который отличал «Серебряный шар» от множества других, весьма достойных коллег. Препарируя чужие жизни, он никогда не говорил о людях плохо, а если описывал некий нетривиальный поступок, всегда пытался докопаться до его сути и первопричин.
Он не защищал, нет. Он – пытался понять. И понимал.

Больше всего на свете он любил театр. Еще студентом он ходил туда почти каждый день. Потом – писал о нем и для него, перевел (в соавторстве с Александром Чеботарем) больше сорока пьес. Уехал в Америку и преподавал там два года, чтобы чуть не погибнуть от ностальгии и вернуться в Москву.

О тяжелой болезни он узнал в 2002 году, но все переносил стойко и как-то невероятно достойно. На запись некоторых передач он приезжал из больничной палаты. И был неизменно элегантен, сдержан и великодушен по отношению к людям – в каждом из которых он стремился найти что-то хорошее.

Его не стало четыре года назад. И хотя считается, что незаменимых нет, без него блистательный «Серебряный шар», символ творческой мысли, разлетелся на куски, не в силах ни пережить смерть своего создателя, ни обрести нового.

Мнение колумнистов может не совпадать с точкой зрения редакции

память