«Сохрани мои письма...»

О сборнике и работе над ним рассказал заведующий архивным отделом НПЦ «Холокост», один из составителей сборника Леонид Терушкин. «Вечерняя Москва» одной из первых написала в свое время о начатой серии.

О сборнике и работе по сбору писем нам рассказал Леонид Терушкин — заведующий архивным отделом НПЦ «Холокост», один из составителей сборника.

27 января 1945 года. Освобождение концентрационного лагеря Освенцим (Аушвиц) войсками 1-го и 4-го Украинских фронтов / Фото: Ольга Игнатович / РИА Новости

— Леонид, «Вечерняя Москва» одной из первых написала в свое время о начатой вами серии. Но откуда пошло ее название — «Сохрани мои письма…» — я что-то не помню.

У истоков создания нашего центра в 1990-х годах стоял Федор Давыдович Свердлов — замечательный человек, фронтовик, военный историк. И после его ухода мы крепко дружили с его вдовой. Сохранилось несколько писем, которые он написал ей, еще не жене, а невесте, с фронта. В одном из них и было сказано, мол, если я погибну, мои письма сохрани.

Фронтовые письма Свердлова были опубликованы в первом изданном нами сборнике в 2007 году, цитата была использована как название — и в результате стала наименованием всей серии.

— А вы не считали, сколько писем вами уже опубликовано и сколько сдано?

В «живом» виде, в оригиналах, а также в копиях и «цифре» у нас собрано порядка 8000 писем. Но мы продолжаем получать их каждый день из разных уголков мира, от Хабаровска до Тель-Авива. А сколько опубликовали… Вот, давайте возьмем последний сборник, вышедший 22 июня 2026 года: в нем 245 писем и пять дневников.

Если считать, что в каждом сборнике примерно по 200–250 писем, а их вышло восемь, выходит, не менее 1900 опубликовано. И около 30 дневников военных лет. Плюс в каждом выпуске примерно по двести личных документов и фотографий, рисунков… В последнем сборнике 65 авторов. От кого-то сохранилось единственное письмо, первое и последнее, написанное 22 июня 1941 года…

А у кого-то — огромная переписка, поскольку человек долго воевал и, к счастью, вернулся с фронта. В общем, сборники наши только растут в объеме: если первый состоял из 280 страниц, не включая иллюстраций, то восьмой (но не последний!) содержит 480. Честно говоря, начиная всю эту работу, мы и не предполагали, что проект будет таким долгоиграющим и многолетним.

— Поток материалов не иссякает, получается?

Он только увеличивается! Мы торопимся с выпуском — горько, но люди уходят, фронтовиков все меньше, уже и дети войны достигли солидного возраста, мы спешим, чтобы хотя бы они могли сборники подержать в руках, передать внукам.

— Думала, кстати, вы берете иллюстрации из госархивов…

Из госархивов и музеев мы используем крайне мало материалов. Поскольку считаем, что нужно спешить, работая с тем, что хранится у людей дома. Понимаете, если письма попали в госархивы, то за них можно не волноваться — с ними работают, пусть даже медленно, их хранят в подобающих условиях.

А вот то, что попало на антресоли и в подвалы или пылится на чердаках и дачах, — это то богатство, что может пропасть в любой момент, ведь зачастую после такого «хранения» мы просто не можем уже прочесть написанное.

— Простите, но не могу не спросить: а вы редактируете письма перед публикацией?

Да, конечно. Вообще работа с письмами и документами происходит так. Сначала мы сканируем оригинал, чтобы потом лишний раз его не трогать, и начинаем разбираться с текстами. В этом, кстати, нам очень помогают волонтеры, в том числе студенты и магистранты Российского государственного гуманитарного университета, которых мы в сборниках обязательно упоминаем и благодарим.

Они предварительно расшифровывают тексты, кстати иногда встречаются послания на разных языках — польском, украинском, идиш или джури (язык горских евреев), немецком. Параллельно идет сбор максимальных подробностей биографии авторов и адресатов писем, пытаемся узнать, кем были те люди, которых они упоминают, сопоставляем все полученные данные с доступными документами из архивов и, готовя письма к печати, редактируем их, но только в том смысле, что убираем ошибки и описки, немного можем сократить, убрав не самые интересные моменты.

— Правильно понимаю, что таких серий не выпускает никто?

Без ложной скромности, серия наша уникальна — как в России, так и за рубежом. Письма издавались, но разово или в 1–2 книгах, а вот так, «хронически» и систематически, письмами времен Второй мировой войны никто не занимался. К счастью, материалов таких оказалось и правда много, и сборники очень востребованы как учебный материал, которым пользуются школьники и студенты.

А регионы находят в наших сборниках своих героев и продолжают работу на местах. И я хочу подчеркнуть, что это письма самых обычных людей. Да, у нас появлялись и звучные имена, но в целом это простые люди.

— Вы берете письма строго 1941–1945 годов?

Нет, этими хронологическими рамками мы не ограничиваемся. Многие ведь писали о военных событиях еще в 1939 году, успев побывать на Финской войне или на Халхин-Голе, а кто-то участвовал в войне с Японией в 1945 году… И после войны люди искали близких и родных, и все это бесценный материал, требующий изучения и осмысления.

В этом году, когда отмечается 85-летие Битвы за Москву, читателям наверняка будет особенно интересно познакомиться, например, с письмами Льва Кассиля.

15 мая 1968 года. Писатель Лев Кассиль разбирает почту / Фото: Александр Невежин / РИА Новости

— Да что вы, вы их нашли?

Один из составителей серии сборников, сопредседатель НПЦ «Холокост» профессор РГГУ Илья Альтман установил контакты с потомками Льва Кассиля, и его внучка Ольга Кассиль и правнук Лев передали нам для публикации эти бесценные документы. Лето и часть осени 1941 года Л. А. Кассиль провел в Переделкине и Москве, а потом поехал как военкор на фронт.

Это невероятно интересные письма, с абсолютной уверенностью в Победе, но трезвой и точной оценкой ситуации. С разрешения НПЦ «Холокост» мы печатаем сегодня отрывки из уникальных материалов, опубликованных в их последних сборниках. Лев Абрамович Кассиль 1906–1970 Детский писатель, журналист, сценарист.

Автор популярных книг «Кондуит и Швамбрания» и других. В годы войны — сотрудник газеты «Правда», Всесоюзного комитета по радиовещанию (ВКР), отв. редактор журнала «Мурзилка» (1941–1942). В 1942–1945 годах — военный корреспондент на Северном флоте, Западном и 1-м Украинском фронтах. Печатался в «Вечерней Москве». 24 июня 1941 года. (3-й день эпохи) Дорогие мои!

Суровое и трудное время настало. Запасемся терпением и мужеством. Ради такого священного дела, как уничтожение гитлеризма и фашизма. <…> Как я уже телеграфировал вам, я пока прикреплен к «Правде». Мне, Фадееву, Асееву, Павленко поручено работать в Москве. Конечно, в любую минуту я могу получить повестку как командир запаса 1-й очереди.

Тогда меня направят в какую-нибудь фронтовую газету. Лелечка и дети на даче (первая жена Кассиля и его дети. — «ВМ»). <…> На поезд в эти дни попасть нельзя, и бензина нет. Принял решение держать Лелю и ребят на даче. Как бы трудно ни было. <…> Работаю дни и ночи в «Правде». Сегодня ночью хоть малость поспал.

Но началась тревога. Ну хоть знаю теперь, где в нашем доме бомбоубежище! Но Киев, Киев мой бомбила сволочь фашистская. 25 июня. 4 день войны. Переделкино …все почти приняли ночную тревогу за настоящую. Зенитки пригородные били так здорово, что у нас на даче лопнуло стекло в одном окне, а сторожа в соседнем санатории ранило в ногу осколком снарядного стакана.

Леля ночью подняла и одела ребят. <…> Дачу мы сейчас еще тщательней затемнили, проклеили бумажными полосками стекла. Пора наконец набить харю этой сволочи, толстозадому этому гомосексуалисту, новоявленному мессии из фельдфебелей, троглодиту со свастикой, всеевропейскому охотнорядцу. Хотя каждый понимает, что предстоит всем нам перенести, но война будет поистине всенародная, отечественная, лютая…

Немца помнят еще с [19]14-го года. Война с ним сейчас очень популярна. Пока все у нас идет хорошо, организованно, без паники, скромно и без ложных выкриков. На глазах встает и берется за оружие вся громадная страна. Нам всем предстоит много пережить, много перенести. Война будет длинной и трудной.

Но когда-то, все равно, это должно было случиться. Это висело над нами. Это неизбежность. Ради победы в этом испытании мы уже много пережили. 17 июля 1941 года. Москва Да, вообще интересно понаблюдать сейчас за людьми. Нелегко все это дается. Москва рабочая, Москва трудовая самоотверженно делает свое дело, но у вокзалов, куда стремится все несчастное, паническое, жалкое и действительно беспомощное, видишь тяжелые картины.

Я вот ухитрился вести радиопередачу во время одного из налетов. Только начал, а в это время тара-рах! Тревога и сразу пальба. Посыпались бомбы на этот район. Я спокойно довел передачу до конца, читал с выражением и не торопясь. А через минуту тяжелая фугаска рванула около здания и с этой стороны вылетели все стекла.

А огромная стальная балка, выдернутая из разнесенного дома, перелетела через улицу и грохнула в третий этаж. М-да, страшновато было… Чего и говорить. Ну, дорогие мои, особенно трястись нечего.<…> 16 августа 1941 года Страшные дни нас ждут… Адом будет тут жизнь, надо смотреть правде в глаза.

Может быть, каких-нибудь десять-пятнадцать дней — и каждый из оставшихся тут возьмется за оружие. Война сложилась трудно. Отчаиваться еще рано, но пора понять, как велика чудовищная опасность, нависшая над страной и над городом. Как же тут можно бросить Москву?! Как тут уезжать на месяцы, когда неделя ближайшая, может быть, начнет решать судьбу столицы, хотя на нашем участке фронта дела как раз не так уж плохи.

Нет, дорогие мои… Я пересилил в себе и болезненную тоску по Леле, и желание побыть с детьми, и тяжелые опасения за свое завтрашнее. И отказался. Никуда я не поеду. Буду здесь до конца с теми, кто не струсил, не клянчит отпустить, не норовит удрать заблаговременно от опасности, перепуганный близкими разрывами.

На фронт — пожалуйста, с восторгом! Но в тыл ни за что! Эх, если бы вы видели, какие противные сцены происходят в Союзе… Жестокая идет проверка людей, и многие показали свое гниленькое трухлявое нутрецо. <…> Бегут актеры, эстрадники, целые джазы. Мы уже называем Свердловск Джазоубежищем…

Наш дом на ул. Горького, чудом до сих пор уцелевший и даже стекол почти не потерявший, пустеет. На каждой площадке запечатанные квартиры. 8 октября [19]41 г. Москва. В воскресенье в Политехническом был большой вечер «Писатели — фронту» под председательством Фадеева. Выступали все крупнейшие писатели, оставшиеся в Москве.

Я читал наизусть один из рассказов, входящих в московские записи. <…> Дорогие мои! Подходят самые трудные дни. Как бы солоно ни пришлось, хныкать не собираюсь. Многое воспринимается с тяжелой обидой и горькой болью, но сейчас не время судить и рядить, надо напрячь все силы, чтоб только отстоять все, что составляет смысл нашего существования… 10 марта [19]42 г.

Дорогие мои! <…> Сейчас еще много времени отнимает готовящаяся выставка о фашизме и детях, где литчастью ведают Эренбург, Маршак и я. Материалы, снимки, документы так страшны, так неописуемо кошмарны, что я, когда повожусь там час-другой, хожу потом совершенно подавленный. Сандомирский Давид Михайлович 1904–1967 До войны — декан ф-та в Московском институте тонкой химической технологии, в котором преподавал и после войны.

С 7 июля 1941 г. — в 5-й с. д. народного ополчения Фрунзенского р-на Москвы. 2–26 октября 1941 г. находился в окружении. В 1943 г. служил в 111-м отд. батальоне хим. защиты. В 1944–1945 гг. — инженер-майор, нач. станционной фронтовой испытательной химлаборатории 33-й армии 1-го Прибалтийского фронта.

Награжден орденом Красной Звезды и медалью «За оборону Москвы». После демобилизации в августе 1945 г. жил в Москве. Доктор хим. наук, автор нескольких изобретений, редактор Французско-русского химико-технологического словаря. Жил с семьей в Москве, в Карманицком переулке. Письма жене — Асе Житловской. 20 мая 1942 г.

Муха моя дорогая. Пишу тебе, сидя в Москве по дороге из командировки «домой». <…> Командировка сильно затянулась. <…> Во время моей поездки я видел страшную вещь — город Медынь, вернее, бывший город. Центр с каменными зданиями совершенно разрушен — стоят одни стены. Целые улицы с деревянными домами, а таких большинство, представляют собой даже не развалины, а ямы, наполненные битым кирпичом, обгорелыми кроватями и прочими остатками металлической домашней утвари.

Сохранилось немножко домов на окраинах. Страшно смотреть! 3 апреля 1944 г. Девочка моя ненаглядная, единственная. Вчера получил твое письмо от 28.3. Большое тебе за него спасибо. Относительно переезда Наташки в Москву, ты сама мне написала в серьезном тоне. Я раньше об этом не думал. Конечно.

Это все не так просто, как и все в нынешнее время. Я не знаю, сколько получают в Москве хлеба по детским карточкам, но, кажется, больше, чем в Свердловске. <…> Про патефон я уже писал и, кажется, несколько раз. Конечно, можно продать. Пианино, я тоже считаю, что продавать нельзя. Еще нам жить и жить.

Надо думать о том, что будет, и не в таком уж далеком будущем. Кушельман Яков Ефремович 1908–1941 Накануне войны работал в Отделе главного механика Московского авиационного института (ОГМ МАИ). В августе 1941 г. записался в 18-ю див. народного ополчения Ленинградского р-на Москвы. Политрук, позднее — старший лейтенант, командир стрелковой роты.

С конца октября до середины ноября 1941 г. принимал участие в боях у Волоколамска, во время которых пропал без вести. Письма Я. Е. Кушельмана адресованы жене. 18 августа 1941 г. Смоленская область. Добрый день, мои родные и любимые Розочка и дети, Леничка и Лерочка! <…> После длительных переходов занимаемся боевой подготовкой.

В конце июля мы приняли боевую присягу, и это время усиленно готовились к тому, чтобы выполнить ее достойно и с честью. Эти наглые фашистские варвары набросились и воюют не только с Красной Армией, но и с безоружными женщинами и детьми. Я случайно узнал, что брат Роман проездом через Москву (он находится тоже в Кр[асной] Армии) сообщил, что фашисты убили и сожгли мою старушку-мать.

Его жена и дети пропали без вести. Кровь стынет в жилах от тех ужасов, которые они, эти гитлеровские молодчики, сделали. Хочется очень крепко отомстить им за все их злодеяния. Я с жадностью изучаю военное дело и тактику немецких войск, чтобы наиболее умело рассчитаться с ними. Если встретимся вновь, то уверен, что в нашем ответном счете будет толика и моей работы.

Если же погибну, то очень хотел бы, чтобы мои сыновья выросли хорошими людьми. <…> 15 октября 1941 г. Волоколамское [направление] Вчера наконец-то мы выбрались в третий раз из вражеского окружения и попали к своим красным воинам. После упорного трехдневного боя мы 8 дней кружились по лесам и проселочным дорогам Смоленской области, оторванные от своих основных сил.

Я сам не знаю, как мы вышли живыми. Но все хорошо, что хорошо кончается. Многие мои лучшие боевые друзья убиты или раздавлены танками. <…> Сейчас нахожусь в г. Волоколамске в новом резервном формированном полку, поэтому еще не знаю нашего № полка, ни № почтового отделения.<…> Баршт Абрек Аркадьевич 1919–2006 В 1930-е гг. семья была выслана из Москвы в Воронеж, позднее — во Владивосток.

Здесь А. А. Баршт учился в авиаклубе. С 1940 г. служил инструктором в одном звене с будущим Героем Советского Союза Алексеем Маресьевым. В действующей армии — с апреля 1942 г. Командовал эскадрильями, был дважды ранен. Совершил около 450 боевых вылетов. Герой Советского Союза (1945). Награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны II степени, Красной Звезды.

Участник Парада Победы 1945 года. Письма А. А. Баршта адресованы невесте (с октября 1943 г. жене) — Елене Мариановне Баршт/Опиц (1924–2006). 25 декабря 1942 г. Родная моя! Наконец-то дождался я так страстно ожидаемого письма. Нет слов высказать мою радость! Ты не представляешь себе, сколько я пережил.

Я просто физически страдал, не в силах дождаться наконец весточки от драгоценной моей белочки. <…> Наверно, это письмо ты получишь в канун Нового года. Пусть этот наступающий 1943 год будет годом счастья для тебя, родная, пусть в этом счастливом году сгинут проклятые звери с солнечной нашей Родины, снова расцветут счастьем дни свободного советского народа, вернутся к своим семьям отцы, к женам мужья, и к любимым вернутся те, кто в сердце носит их образ, кто ни на минуту в бою и отдыхе не забывает о тех дорогих именах, которые ведут их в бой, как рыцарей Средних веков, имя их — дамы сердца.

Мы так любим своих близких, друзей, подруг, наши дома, города, все то, что называется Родиной, так желаем счастья, что оно обязательно придет, это счастье. Мы добьемся его.