15 талантов, родных по духу

Необычная книга «Время, не пойманное на часы», вышедшая в «Литературной матрице», дополнит коллекцию любого, даже капризного, библиофила.

Сборник эссе Татьяны Пискаревой, аккумулировавший 15 творческих судеб очень разных поэтов и прозаиков, откроет даже знатокам массу любопытных фактов о них, а на чью-то жизнь заставит вообще взглянуть по-другому. Детали работы над книгой мы выяснили у автора.

— Татьяна, какое очаровательное и странное название у книги. Вы, правда, объясняете его во вступлении, но не все пока это читали…

— Да, так озаглавлено мое эссе о Новелле Матвеевой, и мне кажется, название подходит ко всем текстам, собранным в книге. Метафора родилась из моего поэтического и философского понимания пространства и времени и от «световоздушной стихии» творчества Матвеевой. А еще того факта, что по сию пору не вполне ясен год ее рождения. Вы увидите ее слова в этой книге: «Быть может, я и впрямь плохо угадывала время. Но ведь, как говаривала героиня одной моей длинной сказки, — у меня не было часов ни на руке, ни на башне!». Согласитесь, что особенные в искусстве фигуры имеют замечательное свойство выходить за любые условные границы, а их «биографическое время» длится значительно дольше, приобретает новые, важные для нас свойства. И его невозможно «поймать на часы».

Чем больше я размышляла, погружаясь в материалы, читала и перечитывала поэзию и прозу, тем чаще ловила себя на мысли, что все-таки не ошиблась с выбором имен. Много общего в главном. В гуманизме, искренности, верном тоне высказывания. Поэтому «…и дольше века длится день», говоря словами Бориса Пастернака.

День продлился у «неподчиненного» Гумилева, который прошел прямо по рельсам своего мистического «заблудившегося трамвая». У Николая Заболоцкого, который продолжал творчески существовать, вопреки всем обстоятельствам побеждал «нестерпимую тоску разъединения». У Афанасия Фета: жил он «в прочной каменной усадьбе», но как поэт все-таки легко перешагивал через ее ограду, чтобы полюбоваться на весенний сад и звезды. У Бориса Рыжего, который умер совсем молодым, но и сегодня бы не «забронзовел»…

Конечно, все это метафоры, образы… Но из них и складывается жизнь тех, кто отмечен даром. Иначе выходит сухо, без живой краски. Тогда это уже не «ветвь дерева, полная цветов и листьев». Привела вам цитату из Юрия Олеши в своем эссе о Константине Паустовском — а помните, как много Паустовский писал о других? Это особый вид творчества, воссоздающий и утверждающий вдохновение, жизнь. Надеюсь, что так…

— Вы известны как поэт, а тут — проза. Правда, вполне «поэтическая» и «поэтичная», поскольку это литературное эссе. Но как вы решились на такой эксперимент?

— Эссе рождались поэтически — мне это близко, родственно и понятно. Отсюда, если вы заметили, разные формы текстов, стиль, даже объем.

Когда готовились к публикации мои переводы балканской поэзии 16–20 веков, редакция попросила написать к ним не только комментарии, но и вступление — так принято в журнале «Новый мир». Мне показалось очень к месту развернуть идею французского философа Мишеля де Серто о роли читателя: это кочевники, уносящие от автора все, что им приглянулось. Разумеется, потом этот званый гость не сочиняет под диктовку. Он пишет собственной рукой.

Решимость читателя родственна решимости автора, в этом они сближаются и находят — или не находят — друг друга. Решимость поэта я вообще бы назвала исключительной. Без отваги поэзия не рождается.

Проза поэтов, кстати, вообще интересна. У значительных поэтов она всегда очень насыщенная, образная: возьмите Пастернака, Мандельштама, Цветаеву, Бродского, а также Гумилева, Матвееву — увы, мало кто об их прозе знает, и потому об этом есть в книге.

Прозаики, замечу, редко пишут хорошие стихи. Когда поэты переходят на прозу большой формы, им редко удается «вернуться обратно» без потерь. Их поэтический дар истончается. Вероятно, муза поэзии ревнива.

— 15 знаковых имен, с ценностью которых никто не спорит. Но почему — именно они? Почему Салтыков-Щедрин — и Брэдбери? Новелла Матвеева и Борис Рыжий?

— Наверное, я приучена, как поэт, быть внимательной к впечатлениям, понимаю, что бывают совпадения случайные, а бывают и неслучайные, от которых грешно отмахнуться. Имена собраны так, как собирала их сама жизнь. Несколько эссе были написаны, что называется, «к дате», хотя я этот принцип очень не люблю. Он схематически заданный и, по-моему, несколько устарел. Но таковы правила периодики и журнальных «толстяков». К счастью, правила не окаменели. Некоторые тексты тут же брали в работу, а что-то печатали не единожды — как эссе о Луговском, поэте для знатоков знаковом.

Мне кажется, что «все они поэты» — вспомним Окуджаву, о котором тоже во благо написать, — по философской глубине книг, возможности фантазии, по цельности, волнению и трепету, живому дыханию. Даже строгий, как опытный врач, Салтыков-Щедрин. Хотя в моем эссе о нем поболе «щедринских» вопросов к читателю.

А чем не поэты Брэдбери и Боккаччо? «Лежать в ночи папоротников, трав, негромких сонных голосов, все они шелестят, и сплетаются, и из них соткана тьма», — это из Брэдбери.

Как и сколь долго вы искали, собирали, отбирали материалы для книги?

— Вся солидная домашняя библиотека приходила в движение. Потребовалось также многое другое: «Брокгауз и Ефрон», фонды Ленинки, где мне «выдали» в электронном виде редкое издание книги Лидии Чуковской — нужно было увидеть ее обложку и уточнить выходные данные…

Принципиально, чтобы не сбиться с ритма, замысла, впечатлений и избежать шаблона, я не обращалась к другим авторам — кроме Владимира Бондаренко, писавшего о Бродском, и Ильи Фаликова, писавшего о Борисе Рыжем. Основа: произведения, письма, мемуары, портреты и фотографии тех, кто в книге представлен, даже если кратко упомянут. Если, например, пишу про Заболоцкого для детей, то перечитываю дневники К. И. Чуковского. Было непросто со стихотворениями в их разных по времени редакциях. Над некоторыми эссе работала по 2–3 месяца, головы не поднимая: такие собирала объемы. И, конечно, стремилась к ясности слога и точности формы.

Словом, «промывала золото» и чувствовала себя как на Клондайке…

— Можете ли назвать то, что поразило вас в процессе вашей исследовательской работы особенно?

— Открывалось многое, что мерцает, — потаенное, истинное или забытое. У всех, кто показан в книге, есть поразительное в творчестве и биографии. А в эссе можно было взять лишь часть. Иначе ломалась форма и слишком подробным, «выписанным» становился портрет. Оставляла то, что могло сложиться и гармонично, и интересно.

Мои эссе — это не литературоведческие исследования — такой цели у меня не было, — а поэтическое движение. Как и есть по определению понятия «эссе» — личные «опыты». Оживающие через метафору образы, силуэты, портреты — в том числе портрет эпохи.

— Как вы считаете, к какой аудитории обращена ваша книга?

— Мне кажется, что читатель этой книги может быть разный. И литературовед — для меня ценно, что те, кто знает тему, одобряют, читают, даже видят для себя новое, — и студент, и школьник. Надеюсь, что какой-нибудь старшеклассник прочтет, например, о Тютчеве, Фете, Заболоцком и найдет в себе самом индивидуальность, ценность, станет поэтом. Не обязательно буквально и формально — а в душе.

— Вы написали к книге послесловие, в котором использовали страшное словосочетание: «стынущее сознание». И добавили: «Современный человек не так безнадежен…» Вы правда так думаете?

— Мы живем среди стынущей стихии: цифровое царство довольно холодное. Искусственность популярна, но мы, мне кажется, на нее все-таки не обречены. Да, она сковывает движения — именно поэтому надо двигаться, думать, трепетать сердцем. И читать книги.