Анна Николаевна сразу заподозрила недоброе, когда дочка Катя, чуть смущаясь, сказала, что хочет познакомить ее с «прекрасным мужчиной, практически женихом». Тому были основания: Катька была несчастливой в личной жизни. Ей было тридцать восемь — возраст, когда красота женщины расцветает с новой силой. Но Катя не расцвела, напротив, резко состарилась, и даже недавно в транспорте ей уступил место симпатичный молодой паренек. Она была очень худая, с несоразмерно большим острым носом, в очках и с короткой стрижкой, носила неизменные джинсы, кроссовки и худи. Издали непонятно было — идет подросток или старушка. Но красивой женщины в Кате никто не опознавал.
Разве что когда-то давным-давно, в последнем школьном классе, случился у нее короткий и страстный роман, первая любовь. Любовью был мальчишка, Митя, который учился двумя годами младше, румяный. Катя в их классе была кем-то вроде вожатой: помогала ставить новогоднее выступление. Митя был отличным Дедом Морозом — таким смешным он казался, юный краснолицый Дед Мороз с круглыми голубыми, словно льдинки, глазами, срывающимся еще мальчишеским голосом и нелепой белой бородой на резинке. Если бы Митя был прилежным учеником, то он бы наверняка уже прочитал, к своему юношескому возрасту, бунинскую «Митину любовь» и удивлялся бы тому, как все мировые истории вновь и вновь повторяются. Но Митя был в плане образования чист и непорочен, он любил футбол, громкую музыку и эту странную некрасивую девчонку, Катю Королькову, которая, будто настоящая учительница, говорит с ним высокомерно и властно.
Митя сначала подшучивал над ней, зачастую грубо, а потом однажды уволок ее шапку с помпоном и подвесил на потолочный светильник в зале.
— Это я к Новому году готовлюсь, школу украшаю, — объяснил он, невинно хлопая белесыми ресницами.
Все смеялись. А Катя с трудом сдерживала слезы — достать шапку она, невысокая, не могла. И Митя вдруг увидел крошечную слезинку у нее на щеке и почувствовал резкий укол какого-то неведомого чувства — то ли сочувствия, то ли нежности… Это странное чувство заставило его бродить возле школы после занятий в ожидании Кати, у которой уроки заканчивались позже. Она вышла, закутанная до ушей в вязаный шарф, и Митя, который хотел бросить в нее снежком, вместо этого сказал:
— Ты прости меня, Катерина. Вот твоя шапка. А я дурак. Прости.
— Дурак, и не лечишься, — ответила Катя, взяла свою нелепую шапку с помпоном, надела, стала похожа на гнома — только нос торчал и очки.
— Можно я провожу тебя? В качестве компенсации. Давай портфель, — Мите казалось, что это не он говорит, а какой-то другой Митя, непонятно откуда взявшийся Митя-джентльмен.
Катя выглядела растерянной. Она доверчиво дала портфель Мите, и тот, взяв его, моментально согнулся с громким стоном, словно под тяжестью непосильной ноши. Все же Митя-хулиган, Митя-артист погорелого театра, брал верх над Митей-джентльменом.
Катя тяжело вздохнула и зашагала к дому по заснеженной улице. Вечерело, на город опускались голубые и сиреневые сумерки, зажглись фонари, и легкий пушистый снег плавно кружился в их свете. Митя поплелся следом. Так началась их любовь.
Промелькнули новогодние праздники, а потом и февраль с уже прибавившимся днем. Март выдался на удивление теплым и солнечным, весна была ранняя — и расцвели к маю сирень и черемуха, и Катя тоже как-то расцвела от любви и счастья. Появились в ней нега и женственность, и даже волосы покрасила она в странный черно-красный цвет.
— Это что за ужас? — спросила ее мама Анна Николаевна.
Анна Николаевна любила подчеркнуть, что она на дочь положила всю свою жизнь. Что сама она «из простых», приехала когда-то из Челябинска покорять Москву, но покорение пошло не по сценарию и не очень успешно. Первоначальный план — встретить перспективного москвича и найти интересную денежную работу — исполнился, но, как водится, криво и косо. Перспективный москвич был встречен, но оказался глубоко женат. Работа — мастер маникюра — была прибыльной, но интересной ее вряд ли можно было бы назвать… Однако удалось получить крошечную двухкомнатную квартирку в спальном районе, для этого Анна Николаевна восемь лет опекала бойкую старушку Лидию Львовну.
Старушка оказалась остра на язык и мыслила практично. Познакомились так: Лидия Львовна сдала одну из двух комнатушек молодой провинциалке, потом как-то сроднились два одиночества. Анна Николаевна, тогда еще Анютка, ходила в магазин и делала уколы Лидии Львовне. Лидия Львовна рассказывала ей о своей молодости — сплетни столетней давности, с восторгом пересказывала сериалы и готовила нехитрые супчики. Именно с Лидией Львовной поделилась Анюта своим сомнением: оставлять или нет ребеночка? Поклонник, узнав о беременности, исчез по-английски, не простившись.
— Раньше выстрела не падаем! Однозначно — оставлять! Дети — это такое счастье. У меня его не было, а ведь могло бы быть, — авторитетно сказала Лидия Львовна, и вопрос был решен.
Сюда же, в крошечную двушку к Лидии Львовне, принесла Анютка новорожденную Катьку, безбровую, носатенькую, с нежным пушком на макушке. Катька была похожа на свежевылупленного птенчика.
— Внучкой будешь мне! — сказала Лидия Львовна. — Будешь солнышком моим, светом, а потом я квартирку тебе оставлю. Ничего, как-нибудь проживем.
И слово сдержала, нянчилась с Катькой как с родной и квартиру завещала Анне Николаевне. Катька, кстати, очень долго считала Лидию Львовну настоящей своей бабушкой.
В общем, Анна Николаевна так и пилила чужие ногти и все свои чаяния и надежды связывала с подрастающей дочкой. Мечтала, как выйдет Катенька замуж за миллионера. Или принца. Или известного артиста. Будет разъезжать по Москве с личным водителем в черной блестящей машине… Беда заключалась в том, что Катька росла вопиюще непривлекательной — на такую никакой миллионер не клюнет. Это было совершенно очевидно…
— Бери умом! — командовала Анна Николаевна. — Учись!
Хотела еще добавить: «Как завещал великий Ленин» — откуда-то всплывшее из глубин пионерского детства. Сдержалась.
Перемены в Катьке Анна Николаевна заметила не сразу. Ну поет в ванной, ну туфельки новые попросила. Только когда покрасила Катя волосы в черно-красный, пазл сложился. Анна Николаевна похолодела. Дочка-то выросла, совсем невеста.
— Это что такое? — повторила она. — Что за ужас?
— Это… черный тюльпан, — отвечала Катька, выдержав материнский убийственный взгляд. — Краска называется «черный тюльпан».
Анна Николаевна быстро расколола дочь и все выяснила про Митю. Что младше на два года, что из многодетной небогатой семьи, что учится плохо… Что любит Катю уже почти пять месяцев, и она любит его, и у них все серьезно.
На следующий день Анна Николаевна пошла в школу и провела воспитательные беседы на всех уровнях. С классной руководительницей Кати — раз. С Митей — два. С учителем физкультуры Петровичем. Ему она порекомендовала сильнее загружать своих учеников физически, чтобы было не до глупостей. Впрочем, Петрович просто случайно попался в коридоре под горячую руку Анне Николаевне. Наверное, в Анне Николаевне, ногтевой мастерице, пропал все же хороший администратор и управленец. Ситуацию с Катей она разрулила одним походом в школу.
Любовь Кати и Мити закончилась, лишь слегка опалив их юные сердца, но не испепелив дотла, как часто бывает с первой любовью. Катя тем же летом хорошо сдала экзамены и поступила в институт на биофак.
Анна Николаевна была довольна и все ждала, когда же примагнитит ее Катерина достойного жениха? Но не было женихов вокруг, ни достойных, ни даже просто приемлемых. Красный диплом вуза не гарантировал счастья в личной жизни. Катя устроилась на работу, была исполнительной, послушной, тихой. Белесой мышью — такой же, какие жили у нее в лаборатории.
Амбиции Анны Николаевны стремительно шли на убыль. Ей уже не мечталось о том, что Катя выведет их маленькую семью на принципиально другой финансовый уровень. И хотелось Анне Николаевне простой и понятной жизни: чтобы Катька вышла замуж, хоть за кого-то. Да, может, и пусть просто бы родила даже, для себя. Она-то вон когда-то родила для себя, ну и для Лидии Львовны. А потом вдруг пришло принятие. Проживут и так. Вдвоем, мать и дочка. Сколько таких историй…
И вот новость: сегодня Катя, тот оперившийся и даже уже постаревший птенец, приведет знакомиться хорошего мужчину, «почти жениха». Жизнь умеет преподносить сюрпризы, когда их не ждешь.
«Почти жених» и хороший мужчина оказался немолодым энтомологом. Автором множества научных работ, способным говорить исключительно о предмете изучения. Все разговоры у Алексея Сергеевича, именно так звали энтомолога, сводились к жизни насекомых. Алексей Сергеевич внешне был даже чем-то похож с Катей. Тоже невысокий, очкастый, худенький. На затылке у него нежно просвечивала, сквозь редкие волосики, кожа. Круглая плешка была похожа на лесное озерцо в окружении чахлых деревьев…
Алексей Сергеевич представился:
— Алекс.
И тут же пошел в наступление:
— Как у вас дома уютно! Сразу понятно, что здесь живут хорошие хозяйки. Какой чудесный плед пюсового цвета!
— Песового? — переспросила Анна Николаевна, будто пробуя на вкус новое слово.
— Пю-со-вый. Цвет блохи, напившейся крови. Был очень популярным когда-то. Он и сейчас хорош, такой будто припыленный красный. Брюшко блохи! Представляете?
— Ну, Леш, — попыталась прервать его Катя.
— Еще, — увлеченно продолжал Алексей Сергеевич, — его называют цветом раздавленной блохи. Или даже — цветом влюбленной блохи!
Тут он задорно подмигнул Кате. Анна Николаевна брезгливо поджала губы.
— Алекс, а с кем вы живете? — Анну Николаевну интересовали вещи практические.
— С родителями! — ответил Алексей Сергеевич. — Они старенькие, беспомощные, но очень-очень хорошие. Я у них единственный сын. Не считая совы Пушки.
— Мам, представляешь, у Леши живет самая настоящая сова, он ее из экспедиции привез. Сова днем спит, а ночью летает по квартире и ухает, — объяснила Катя. — Мы из-за совы и познакомились с Лешей, он пришел к нам в лабораторию за мышами. Сова питается мышами.
— И насекомыми! — добавил Алексей Сергеевич, сияя, будто сообщил важную и радостную новость.
— Блохами? — не удержалась от колкости Анна Николаевна. Есть любовь с первого взгляда, а есть — нелюбовь. Вот у Анны Николаевны к будущему зятю случилась именно она, нелюбовь с первого взгляда.
— Шутка такая? — посуровел сразу Алексей Сергеевич. — Вы считаете, это смешно? Между прочим, блохи еще какие-то двести лет назад были чем-то вроде домашних животных. Их даже называли «божьими жемчужинами», ведь они питались кровью, значит, содержали частичку человека. И, скажу вам, блоха могла быть тайным знаком между влюбленными. Кавалер мог снять с прекрасной дамы блоху и потом бережно хранить ее как талисман.
— Катя, дочка, тебе жених не делал подарков? Смотри, подарит ожерелье из божьих жемчужин. — Анна Николаевна могла быть резкой и даже грубой. — Ты в дом не приноси, а то потом не выведем.
Катя сидела вся пунцовая. Вечер-знакомство явно шел не по сценарию. Гость быстро засобирался домой, Катя пошла провожать. Анна Николаевна слышала, как Алексей что-то сердито выговаривает — доносились обрывки фраз «твоя мама», «неудачница», «зависть» и почему-то «чешуекрылые». Катя всхлипывала.
Хлопнула входная дверь. Анна Николаевна выглянула в коридор, так и есть, Катя тоже ушла. Может, решила прогуляться. А может, ушла насовсем? В новую жизнь, туда, где будет у нее странный ученый муж-энтомолог, его пожилые родители и сова, питающаяся мышами и насекомыми. Что ж… Тоже — поворот сюжета.
Анна Николаевна разглядывала себя в старом мутном, еще времен Лидии Львовны, зеркале в прихожей. Говорят, зеркала хранят энергии всех людей, кто в них когда-то отражался. И что зеркало — это портал в потусторонний мир и, если приглядеться, можно в нем увидеть и юную еще Анюту, бережно прижимающую к груди Катеньку-младенца, похожую на птенца. Голубоглазого смешливого Митю, высокого, кадыкастого, нежно и робко обнимающего за худенькие плечи Катьку с волосами экстравагантного цвета «Черный тюльпан». И Лидию Львовну, в голубоватых кудряшках, примеряющую соломенную шляпку с алыми глянцевыми вишенками.
— Ничего, как-нибудь проживем! — сказала Лидия Львовна и хитро подмигнула Анне Николаевне.
Сейчас на Анну Николаевну смотрела какая-то полузнакомая женщина — грузная, с тяжелыми подглазьями, с проседью на висках. Неужели это она, та, которая когда-то летела по лестнице через две ступеньки на свидание с женатым москвичом? Купившая с рук у магазина «Ванда» лиловую губную помаду — небывалую для себя роскошь, одолжившая у подруги легкую юбку в горох. Такая расцветка называется «дождь в Париже» — и тогда казалось, что будет у ее стройных ножек и Париж, и вообще весь мир. А теперь — вот.
— Такая вот жизнь пюсового цвета, — громко сказала своему отражению Анна Николаевна. — Пюсовый, цвет раздавленной блохи. Ха-ха. Раньше выстрела не падаем.
