Новелла: Домовой Максимка

Отец резко встал, прошелся по кухне, развернулся, ускорился и подлетел к Максу. Он дышал жареной картошкой и злостью.

А слов так и не было. Багровел и молчал.

— Н-ну п-прощевайте, б-батя, коли сыну не р-рады! — шатнувшись, Максим отвесил было шутовской поклон, но голова вдруг пошла кругом, его шатнуло вперед, пол начал стремительно приближаться к лицу, и, растянувшись в рост, он еще и громко икнул. Икают вообще-то все, но когда икает кто-то — бывает смешно, а когда ты сам — не смешно ни капли. Сейчас икать было почему-то больно.

— Да вставай ты! — загрохотало сверху.

— О как, мы заговоримши... Максим чувствовал, что отцу хочется его ударить. Но бить он не будет, нет. Они ж «антеллягентные люди», куда там. Встав на четвереньки, он понял, что подняться не в силах, и рассмеялся пришедшей в голову шутке: — А я маленькая лошадка, и-го-го! П-подвезти? Отец переступил через его ноги и вышел на крыльцо, хлопнув дверью.

— И правильно, — пробормотал Максим.

— П-подышите, б-батя. Руки его подломились, и он рухнул обратно на пол. Плитка приятно холодила щеку.

— А я т-тут п-полежу...

Учителя были от Максимки в восторге: золотые мозги. Физика, алгебра, геометрия — он выигрывал олимпиады на раз, все только диву давались скорости его ума. Поступив в физтех, он вскоре понял, что поступать надо было бы сразу на второй курс: больно легко на первом. Преподаватели были в восторге и почти официально разрешили прогуливать. А вскоре он попал в компанию других «гуляк». Выпил раз, выпил два. Сначала маялся похмельем, страдал, запирался надолго в туалете или ванной, выходил трясущийся, бледный, лежал сутками. Казалось, было так плохо, что повторений не будет, но нет, он выпивал все чаще, втягиваясь в пьянку с легкостью и наслаждением. На какое-то время его оторвала от бутылки Машка — красотка-филологиня из МГУ. Но вскоре она от него устала.

— Ты какой-то хрестоматийный бражник, Макс. И врешь много, — сказала она грустно, аккуратно складывая в маленький чемоданчик кофточки.

— Как все пьющие люди. У меня папа пил, я знаю. Врал, даже когда вранье очевидно. Стоит, шатаясь, мама спрашивает: «Пил?» Он ей: «Ни грамма!» «А деньги куда делись?» — «Не имею понятия!»

— Бражник — это такая бабочка, — Максим важно поднял палец вверх.

— А ты — дурр-ра-баба. Пошла ты. Потом, вспоминая на трезвую голову, как медленно Маша собирала вещи, он понял: а ведь она ждала, что я попрошу ее остаться. Ха! Может, еще на колени встать? Дур-ра! Он был умен, и поэтому женщины у него появлялись — одна, вторая. Потом — исчезали. В какой-то момент их образ слился для него воедино и начал напоминать мутноватое облако, будто нарисованный акварелью многоцветный круг в сердцах стерли рукой. Он не помнил лиц, имен, голосов. Помнил, скорее, выпивали они или нет, причем выпивающих осуждал — небось гулящие. Когда же женщины перестали появляться, он осознал это и... напился.

— Макс, да ты нереально крутой чувак! — говорил ему Валек, закадычный друг, чей гараж был пристанищем для обоих: Валек в нем прятался от шумной жены Светки, а Максим — от всего мира.

— Да бабы эти твоего мизинца не стоят! И Машка твоя, лосиха, хорошо, что свалила. Она еще пожалеет, ты понял? Она кому нужна-то, страшная? Да ты чо, где она мужика такого найдет!

— Она не стра-а-а-ашная! Ты ч-ч-чево сказал, козел? — кричал Максим, поднимаясь, и вскоре бил Валька кулаками по лицу до юшки из носа. А потом они мирились, пили мировую, затем снова дрались, и прибегала Светка, кричала и плакала, и так было из раза в раз... Но хотя против Макса, как он чувствовал, был настроен весь мир, ему все же было хорошо в своем полузабытьи, в мире мягких очертаний и полутеней. Из института его выгнали, он устроился лаборантом в лабораторию при родном факультете. До первого запоя был на хорошем счету, после второго коллеги попытались взять его на поруки, и он продержался месяцев пять. От унизительных зашиваний, кодирований, «торпед» и лечения гипнозом отказался наотрез: я что буду, не мужик? Держите карман… Я ж мужик! Захочу — выпью. Захочу — нет. У меня воля — во! В начале декабря на совещании в лаборатории объявили, что весь предновогодний месяц надо будет напрягаться, зато потом всех ждет премия. Пошла пахота. Но каким-то недобрым утром лабораторию нашли разбитой: все было перевернуто, спирт — выпит, а Максим громко храпел посреди груды стекла и поломанных приборов. Его с позором изгнали: всех лишили премии, и ему этого не простили. Получив расчет, он пил три недели, отец, разъярившись, выставил из дома; хорошо, приютил в гараже Валек — холодно, но хоть не на улице... С тех пор жизнь Макса так и шла — чересполосицей: полоса пития сменялась недолгим периодом трезвости, а потом все начиналось заново. Когда устраиваться на работу стало уже некуда, он пошел по дачникам в отцовском СНТ, предлагая услуги мастера на все руки. Спору нет: работал он хорошо, умно, быстро. Хозяева поначалу нарадоваться на такого работника не могли, но финал всегда был одним и тем же: получив какие-то промежуточные деньги, а то и «премию», он напивался и изгонялся — если не с первого раза, то со второго. Теперь, когда явление сына произошло под ужин, Василий Иванович держался за сердце: все, последние работодатели от него отказались. А они, Алексахины, такие — всем разнесут, что с Максимом связываться нельзя. Теперь все, на шею сядет. И идти ему некуда... А пришел-то расписной: весь в синяках, бровь разбита, мошна разорвана — только что не наружу срам...

Сына Василий Иванович, конечно, по-своему любил. Но от выходок его устал. А главное, устал от нескончаемого позора. Сколько раз он слышал слова как искреннего, так и неискреннего сочувствия, а порой — и злорадное шипение за спиной: вон как Боголепский-то, полковник бывший, сынка распустил! Людям ведь только бы поговорить, потрепать языком о чужой беде... Или с советами полезть: мол, «зашили» бы вы его, Василь Иваныч. А попробуйте вы взрослого мужика заставить на зашивку эту пойти! Да и ведь вот в чем беда: по-трезвому-то — ангел! И врет так... впечатляюще. Да ты что, батя, какая водка! Какие гулянки! У меня руки не по стакану, а по работе соскучились! Я на нее, водку поганую, и глазом-то не посмотрю! Да кто ее пьет-то? Дураки последние и сволоты первые, для которых, батя, ничего святого!.. А я, батя, не алкаш, я мужик. Сказал слово — так держу его. Я больше и капли пакости этой в рот не возьму! Пусть водка эта сама по себе, а я — сам по себе. «Ему больше никто не поверит...» — понимал Василий Иванович.

— Да не рыдай ты! — прикрикнул он на жену, лежащую лицом в подушку.

— Завтра погоню его из дома к чертям. Хватит.

Но «завтра» наступило лишь через три дня: на этот раз отходняк был долгим... Утром Василий Иванович вышел на крыльцо. Несмотря на ранний час, было почти жарко, в воздухе пахло уже нагретой землей и чем-то еще — незнакомым, цветочным, вкусным.

— Василий Иванович? — незнакомый женский голос звучал за калиткой. Там и правда стояла женщина — не молодая, но и не старая, в одежде не дачной — городской: в довольно длинном платье и с ниткой жемчуга на шее. Ему понравилась ее улыбка. Она показалась ему смутно знакомой, потом сообразил: она живет через пару улиц от них.

— Приехала на дачу, а дома потоп, — говорила она, при этом как-то виновато улыбаясь.

— А я одна. Мне соседи сказали, что у вас сын — мастер на все руки. Я вот и пришла поныть, как говорится. Понимаю, сегодня суббота, выходной, но вода хлещет, я ее даже перекрыть толком не смогла. За спиной раздалось какое-то шуршание, и Василий Иванович, не оборачиваясь, понял: Максим.

— А вы, наверное, Максим Васильевич? — женщина улыбнулась.

— Меня Инга зовут, я живу в доме там — она махнула рукой. Вы же меня спасете?

— Попробую, — раздалось за спиной у Василия Ивановича.

— Сейчас, только инструменты возьму… Через несколько часов, когда вода была не только остановлена, но и откачана и вытерта, Инга усадила Максима за стол. Борщ был вкусным, очень ярким по цвету. Сама она не ела — пила кофе мелкими глоточками из уютной чашки и «тарахтела»: и то можно и нужно сделать, и там не работает, и то разрушилось...

— Будете моим «Домовым», Максим Васильевич? — склонив голову, предложила она, став на мгновение похожей на ребенка. Он кивнул, доел, котлеты отодвинул в сторону: пусть поостынут. Но на самом деле так растягивалось удовольствие. Достав маленький блокнотик, он принялся записывать дела-заботы: починить слив, проверить накопитель, перетянуть электричество в сенях...

— Какой у вас почерк красивый! — восхитилась она.

— И не скажешь, что вы технарь.

— Почему... Я... Я читать люблю, — выпалил он, неожиданно смутившись. Зачем ей было знать, этой странной женщине, пахнущей цветочными духами, оставлявшими ее незримые следы везде, где она появлялась, что он на самом деле вытворял в институте?

Постепенно он начал ее понимать. В первый день, когда она показала ему, где прячет ключи от дома, Максим, конечно, обалдел.

— Да перестаньте вы, ну что такого, я же вам доверяю, — пожала она плечами.

— И что тут можно своровать? Если только банку варенья, но и ту не жаль — у нас никто уже варенье не ест. Если что — угощайтесь на здоровье. Обсудив план работ, они пришли к выводу, что лучше начинать с подвала — он был под домом изначально, но пол в нем так и оставался глиняным со времен покупки дачи их семьей. Почему и как Инга осталась одна — он не спрашивал, но хозяйство она тянула сама, правда, ни на что не жалуясь. Иногда с ней приезжали дети — уже довольно взрослые. Младший — студент-балагур, старшая — уже окончившая институт красотка с тонкой талией и длинной грациозной шеей. Иногда он садился пить с ними кофе и влезал в разговор; тогда он ощущал, что раздражал своей безапелляционностью всех, кроме Инги. Она вообще была как-то патологически ко всем добра. Однажды, набравшись смелости, он спросил у нее как бы между прочим, злится ли она хотя бы когда-то, на что Инга, отсмеявшись, ответила: — Вы из меня какую-то блаженную делаете. Конечно, злюсь, еще как. И ору иногда! Но в целом считаю, что людей нужно любить. Это делает их лучше, а если люди станут лучше, то и весь мир — тоже. И прощать надо. Все, кроме предательства. Ну и иногда — глупости... В ней сидел какой-то ненормальный, необъяснимый оптимизм, и иногда он страшно раздражал Максима. Может быть, потому, что он никак не мог поверить, что все исходящее от нее — искренне. Но когда он разбил — случайно, честное слово! — ее любимую «уютную» чашку, она его «добила»: — Максим Васильевич, ну что вы. Это же просто вещь. Я ее правда любила, но теперь у меня будет повод полюбить что-то еще, новое… Ему нравилось наблюдать украдкой, как она работает в саду. Иногда она говорила с цветами, и это было реально странно. Но они благодарно бурно цвели… Работала она редактором в издательстве. Ее небольшой ноутбук перемещался за ней по дому: даже когда она готовила, он стоял где-нибудь рядом, и в любой свободный момент она приникала к нему, впивалась глазами в экран и затем меняла текст — иногда всего пару раз щелкая клавишами, иногда вдруг выдавая пулеметную очередь. Читая, она то сердилась, то светлела лицом, иногда вполголоса ругалась на нерадивых авторов. Но больше всего на свете он любил, когда она спускалась в подвал и хвалила его за сделанную работу. Так хвалить, как она, не умел никто. Всплеснув руками, она восхищенно говорила: «Максим Васильевич, да вы просто волшебник! У меня лучший в мире Домовой! Как же здорово!» Максим млел, распрямлял плечи. Когда мог — поигрывал мышцами, чтобы она обратила внимание на его силу. Если бы у него спросили, был ли он в нее влюблен, он ответил бы, что, конечно, нет, но потом привкус неправды долго бы ощущал во рту. Впрочем, это была не влюбленность, а безмерная благодарность за то, что она, первая за много-много лет, обращалась с ним как с человеком.

Ну а потом случился скандал. Он и не помнил, как напился. Помнил, что Инга перед отъездом в Москву в воскресенье долго его благодарила, презентовала рулет с маком («Вы же, я заметила, любите сладкое!») и вручила солидную «зарплату».

— Максим Васильевич, я вам очень благодарна, тут есть небольшая премия — даю вам чуть больше и оплачу телефон, хорошо? Он кивнул, почему-то так и не выдавив из себя «спасибо». А потом он пошел в магазин — провожая взглядом красные огоньки машины, которая увозила Ингу на станцию. Купил водки, шпрот, «дошик» и блинов. Он их страсть как любил, а уж Ингины... А теперь она стояла над ним и смотрела с изумлением. Он с трудом сел на кровати, одернул трусы. На столе перед диваном горкой лежала его одежда и, поверх всего, ботинок.

— Вы пили всю неделю? — спрашивала она, и ее глаза были непривычно темными.

— Уходите домой, пожалуйста, к отцу. Поговорим завтра.

— И-и-инга, а м-м-можно я останусь? Ну чисто посплю, и все! Попытавшись встать, он рухнул на диван. Она побледнела, скинула ботинок на пол.

— Нет, уходите же. Я вас прошу. Я не выношу пьяных. Мы договаривались. Пожалуйста, Максим. Уходите... До дома отца он дошел с трудом, пару раз упав, но умудрился шмыгнуть в сарай, где и проспал всю ночь. Было тепло, но пахло неприятно, а утром он понял, что спал на мешках с конским навозом, закупленным батей в качестве удобрения.

— Чертово дерьмо! — разозлился он, пиная мешки. Но к обеду привел себя в порядок и пошел мириться. И все было бы ничего, если бы не солнце — оно вцепилось в него и через свои лучи-присоски выпивало его энергию. До Инги он еле дополз. Она была сурова. Высказала претензии, потом, став чуть мягче, пожурила.

— Я не могу на вас ругаться, вы взрослый человек, но поймите: мы с вами общего хозяйства вроде как не ведем, и я не хочу, чтобы кто-то жил в моем доме без моей воли, понимаете? — она хмурила брови и почему-то в этот момент казалась ему особенно милой.

— Это никогда больше не повторится, Инга. Никогда. Вы мне верите? Она посмотрела на него с какой-то грустью, но ответила почти без задержки.

— Да, верю. Я вообще верю людям.

— Спасибо, — выдавил он.

— Давайте... это. Ну, план обсудим, в смысле. Близилась осень, хотя лето пока еще не сдало свои позиции, и Инга рационально предложила ему пока делать работы в подвале, а потом заняться легким ремонтом в доме: — По крайней мере я буду уверена, что вы не замерзаете! «Какое ей дело, замерзаю я или нет? — размышлял он, наблюдая издалека, как она говорит по телефону. Он безошибочно определял, когда ей звонил Он — тот, кто никогда не появлялся на даче, но кем тут все было наполнено, ее загадочный тайный друг. Почему она скрывала его от всех — потому ли, что он был женат, или потому, что занимал высокий пост, или у него что-то не заладилось с ее детьми, Максим не понимал, но ненавидел эту тень любви, до которой никак не мог дотянуться».

— Я скоро поеду, Максим Васильевич, — Инга неожиданно возникла перед ним с телефоном в руке. Какая-то... не такая.

— Вы так рано уезжаете сегодня? — переспросил он очевидное.

— Да... — она пошла в дом, но почему-то уточнила: — Мне нужно встретиться с одним человеком. Он кивнул понимающе. Минут через десять она уже села в такси до станции, успев срезать с собой букетик кроваво-красных георгинов. Он проводил ее: — Скоро пойду тоже, но пока поработаю. Машина скрылась за поворотом, и он почти бегом долетел до магазина. «Только опохмелюсь!» — думал он.

— А у нас акция, берешь две — дарим банку шпрот! — хохотнула продавщица Надька.

— Шутка. Смотрю, только твоя королева за порог, и ты — весь мой?

— А мне что до нее? Она мне кто? Указ?

— Максим хрустнул купюрами о прилавок.

— Давай две! И шпроты давай. Через час он с трудом, но дошел за добавкой. Включил телевизор, поставил на плиту сковородку, плеснул на нее масла — пожарить блинов, он купил пачку аппетитных готовых блинчиков с мясом. Открывая банку, брызнул золотистыми рыбными каплями на диванный плед, только что постиранный Ингой.

— А потому что ни хрена! — сказал он ей, невидимой, и сплюнул на пол. И глотнул — прямо из горла. А потом еще... и еще. В доме отчего-то становилось жарко, он закурил, толкнув ногой дверь, — сквозняк подхватил и закрутил под потолком синие облачка дыма. Он спустился зачем-то в подвал, посмотрел на свою «обитель», а когда поднялся, из кухни уже валил удушливый синий дым. Он забежал туда — в кухне пылала одна штора; наверное, ее сквозняком прибило к огню, горело и масло. На его глазах вспыхнула вторая штора, с первой синтетика капала черными горящими каплями, поджигая линолеум. Он завороженно наблюдал, как огонь вдруг перепрыгнул на холодильник, обняв букет сухоцветов. Закашлявшись, Максим вышел наружу, подхватив свой рюкзачок. «А чо я? Я ей что, пожарный?» — думал он, а мысли путались и рассыпались, никак не желая выстраиваться в логическую цепочку. На улице он кашлял горьким дымом, а дом уже гудел хрипло, разгораясь все ярче. Отойдя от него метров на сто, Максим обернулся. Из глазниц-окон вырывались тонкие, будто длинные ресницы, рыжие сполохи огня. Улица оживала, кто-то закричал, Максим видел, как сосед Инги выскочил на крыльцо и схватился за голову. «Да вы задолбали все орать», — размышлял он, забирая ближе к лесу. Он вдруг вспомнил, что купил кружок охотничьей колбасы, и она, вместе со второй бутылкой, томится в его рюкзаке. Он улыбнулся, представив, как вкусно будет пожарить ее на костре у пруда, сделал глоток из плоской фляжки — «НЗ» — и ускорил шаг, насколько мог.