15 ноября исполняется 75 лет известному экономисту, президенту и научному руководителю Финансового университета при Правительстве Российской Федерации, академику РАО, заслуженному деятелю науки Михаилу Абдурахмановичу Эскиндарову. Его ученики занимали и занимают первые позиции на политическом и экономическом «олимпе» страны, биография достойна романа, но при этом о его открытости ходят легенды. В преддверии замечательной даты мы встретились с Михаилом Абдурахмановичем в его кабинете в здании Финансового университета на Ленинградском проспекте, чтобы поговорить о нем самом, о его «правилах жизни», о мечте, о любимой работе, студентах и о нашем сегодняшнем дне.
…Имя этого человека известно далеко за пределами Финуниверситета. Говорят, он небывало открыт — не по должности. Строг, но, в первую очередь, к себе. Справедлив. Лишен фанаберии. А буквально за день до встречи пришло известие: Президент России наградил Михаила Эскиндарова орденом «За доблестный труд», высоко оценив его заслуги «в подготовке высококвалифицированных специалистов, научно-педагогическую деятельность и многолетнюю добросовестную работу». С поздравлений разговор и начинается. Он доволен, но и смущен: «Ну ладно вам, и вручения еще не было…» Да, искренний. Так не сыграть…
— Михаил Абдурахманович, готовясь к интервью, я изучала вашу биографию, открыла в интернете фотографии вашей малой родины. Рассматривая красивейшее село Бесленей, думала, как же непрост был, наверное, путь из него до вашего кабинета в Финансовом университете! И он куда длиннее, чем расстояние в километрах. Кстати, увидела на фото и потрясающий памятник…
— … «Памятник матери»? Спасибо за этот интерес. Бесленей — знаменитое место, это один из крупных аулов Карачаево-Черкесии. Он знаменит еще и тем, что в годы Великой Отечественной войны мои односельчане сохранили жизнь 32 детям из Ленинграда, в память о чем и поставлен обелиск. Детей перевозили на обозах, но немцы были совсем рядом, и люди из нашего аула, в том числе мои дальние родственники разобрали детишек по своим домам. Немцы стояли в ауле почти три месяца, но никто из детей не пострадал. Чтобы выдавать детей за своих, светловолосым сажей красили волосы… Это был настоящий подвиг! Сотрудники университета, бывая в тех краях, обязательно заезжают в Бесленей. Недавно неподалеку от тех мест побывал ректор нашего университета Станислав Прокофьев: заехал, фотографию прислал. Так приятно… А многие юные ленинградцы так у нас и остались…
— У вас была большая семья, наверное?
— Очень большая — девять детей! Отец вернулся с войны, похоронил жену и остался с четырьмя детьми на руках. И у мамы первый муж погиб, она осталась одна с двумя детьми. Они поженились, родилось еще трое детей. Мы никогда не делились на сводных и не сводных братьев и сестер, жили вместе, одинаково — когда похуже, когда получше. В Москву я поехал, имея в кармане девять рублей. Не было у родителей других возможностей.
— А поехали за мечтой?
— Я всегда был активистом — секретарем комсомольской организации, одним из лучших выпускников школы. А в то время все, кто успешно оканчивал школу, в первую очередь думали о Москве, а из вузов — конечно, об МГУ. Для меня, во всяком случае, других вузов не существовало. Проще было «целевиком» поступить в Саратовский юридический институт или в Воронежский университет, но я выбрал самостоятельное поступление в МГУ. И представьте: не поступил. Наверное, все-таки уровень подготовки был ниже, чем у москвичей, да и слово «репетитор» я услышал только годы спустя. В общем, провалившись, я вернулся домой, работал комбайнером, получил рекомендацию в члены КПСС…
— Хорошим, видно, были комбайнером!
— Хорошим! Я перестал об этом говорить после того, как Горбачев начал рассказывать о своем комбайнерском прошлом. Мы идеологически с Михаилом Сергеевичем не совпадали.
— Но как же все решилось с поступлением?
— Поехал второй раз, чуть-чуть не добрал. Переживал я, стыдно было перед родителями, и тут случайно увидел в «Московской правде» объявление: Московский финансовый институт объявляет прием на такие-то факультеты, а экзамены туда были такими же, как и на экономический факультет МГУ. Я подхватился и поехал на улицу Кибальчича. Помню, когда увидел нужное здание, отметил, что оно удивительно похоже на мою школу, только на пару этажей выше, и подумал: «Надо же как: из школы — в школу…» Но в моей судьбе всегда большую роль играли случайные события. Ответственный секретарь приемной комиссии, доцент Людмила Федоровна Животкова, встретила меня так тепло, как будто я был первым и единственным абитуриентом! Она мне рассказала об институте, спросила, где документы, а когда узнала, что они — в МГУ, посоветовала забрать их и вернуться. И я поступил. К слову, начал вспоминать, и нахлынуло тепло — как же везло мне на встречи с хорошими людьми! С огромной благодарностью вспоминаю и всех своих преподавателей.
Так как я был, наверное, единственным абитуриентом — кандидатом в члены КПСС, меня заметили сразу. Проректор по хозяйственной работе вызвал меня к себе, и еще до начала учебного года началась моя новая трудовая жизнь: я стал комендантом общежития в Свиблово. Тогда это была, по сути, деревня.
— Но вы же были совсем мальчишка, простите. Какой… комендант?
— А знаете, комсомол был серьезной управленческой школой. Дело не в идеологии, а в воспитании. Эта система прививала дисциплину, учила руководить. Комсорги вообще постигали это искусство со школьной скамьи. Ну и что скрывать, своеобразное бесстрашие было, конечно, тоже. Я потом не раз убеждался, что незнание опасности порождает массовый героизм (смеется).
— Как же вы себя чувствовали в Москве — один, в непривычных условиях?
— Москва, конечно, произвела впечатление. Но сейчас, выступая перед студентами, я им часто говорю: вы, особенно москвичи, думаете, что живете тут и все знаете, а на самом деле многие ни в Большом театре не были, ни на Красной площади. А мы, приехавшие из глубинки, жадно город изучали, культурой напитывались, стояли в очередях за билетами в театры и на концерты. Я, например, с деканом своим, Полиной васильевной Тальминой, с которой дружил до последних ее дней, познакомился не в институте, а в консерватории: у обоих были абонементы. Так что Москва, с одной стороны, пугала — это, ведь, огромный город по сравнению с моим аулом, а с другой — огромного страха не вызывала.
— Много работать пришлось?
— Конечно. И общежитие, про которое я говорил, было серьезной проверкой на прочность. Я его увидел — охнул: двухэтажный барак, удобства в одной части коридора, кухня — в другой. Был конец августа, вот-вот должны были появиться студенты, а в бараке ничего толком не было. И мы с двумя ребятами, Володей Смирновым и Юркой Кузнечиком, собирали излишки мебели по другим общежитиям. Сейчас поверить невозможно, тогда в общаги с собой привозили даже постельное белье! А нам казалось, что все нормально…
Вы вот спросили про мечту. Она была, вела за собой. Мне хотелось не просто закончить институт, а закончить его успешно. И тут тоже, в каком-то смысле, вмешалась судьба. Меня заметили в институте — сначала в группе избрали комсоргом, а на четвертом курсе я стал секретарем комитета комсомола института. Мне некогда было ни скучать, ни лениться: я же отвечал за других людей. А когда отвечаешь за других, и относишься к этому ответственно и с душой, все меняется. До меня секретарь комитета комсомола с ректором за все годы встречался три-четыре раза, а я — чуть ли не каждый день. Мы с ним очень многое обсуждали, а иногда просто говорили о жизни. Владимир васильевич Щербаков был ректором Московского финансового института 32 года, с 1953 по 1985-й, когда ушел из-за тяжелой болезни. Он оказал на меня огромное влияние. Если я не появлялся у него, он спрашивал: «Что это ты на работу не ходишь?» Я отвечал: «Хожу, каждый день здесь!» «Раз не был у меня, значит, не ходишь!» — отвечал он. В какой-то момент я вообще перестал воспринимать себя вне института. А потом мне предложили пойти в аспирантуру. Это было нечто невероятное, потому что в те годы столица иногородних старалась не оставлять, остаться можно было только, образно говоря, «женившись на Москве». У меня такая возможность была, но я дал себе зарок: пока сам не найду места для жилья, не обрету нормальную профессию и не выйду на работу, не женюсь, чтобы никто потом не сказал, что я остался в столице, потому что женился. Щербаков помог мне получить комнату в коммуналке, а следующий ректор, Алла Георгиевна Грязнова, помогла с пропиской. Я благодарен им всю жизнь.
— Слушаю и думаю: удивительное оно, ваше поколение, не умеющее выгорать. Вы с таким оптимизмом и так легко рассказываете даже о трудностях. Нынешнее поколение кажется более нежным. Общаясь со студентами, вы видите эту разницу?
— Вижу разницу, и не только в этом. В наше время в том же методическом учебном комитете института работали люди, которые бились за каждого студента: помогали тем, кто получил, не дай бог, двойку, назначали ему куратора из числа хорошо успевающих… Не было и речи о деньгах за это! И мы, бывало, на заседании комитета комсомола до часа ночи сидели, решая, как помочь тому или иному студенту. Это чувство солидарности и поддержки многим пошло на пользу. Нынешнее же поколение живет в конкурентных условиях. Они не знают, чем занимается другой человек вне минуты их общения. Может, какой-то информацией они и обмениваются в соцсетях, но личностных взаимоотношений нет. Я был деканом факультета международных экономических отношений три года, и за этот период отчислил только одного студента. Сейчас деканы отчисляют по 200, а то и по 300 человек в год, и никому до этого дела нет. Для нашего поколения отчисление товарища было трагедией с долгим эхом: все винили себя за то, что не смогли ему помочь.
Это — одно различие. Другое… Понимаете, это поколение людей «кнопочного» знания. Нажали кнопочку — и нужная информация мигом выскочила. Прошлое поколение читало книги, анализировало, участвовало в обсуждениях научных и литературных произведений. Сейчас трудно представить, чтобы молодежь читала книги. На днях зашли с ректором в библиотеку, спросили, берут ли книги. Ответ: единицы. Мне кажется, наше поколение было значительно глубже образовано, чем нынешнее, пусть только его представители на меня не обижаются. Они почему-то рассчитывают на то, что у них всегда будут под рукой телефон или ноутбук, то есть, можно будет быстренько набрать и отыскать все, что нужно. Но беда в том, что это быстро набранное и найденное так же быстро вылетит из головы, не оставляя следа! Спору нет: использование гаджетов и интернета дает большие преимущества, но я боюсь, что это когда-то отразится на обществе в целом. Мне кажется, оно неизбежно поглупеет.
— Грустно это слышать. А в вашей сфере допустить деградацию вообще немыслимо…
— Да, не зря же говорят, что экономика и финансы — это кровеносная система государства. Образование в этой системе пробелов может привести к разным последствиям, в том числе, катастрофическим. Меня, кстати, беспокоит, что в обществе складывается убеждение, будто экономисты не нужны, а финансисты не нужны — тем более, поскольку мы скоро перейдем на ИИ в обслуживании банков и так далее. Когда-то мы говорили с одним из наших выпускников, председателем крупного банка, и я, может быть, ошибочно, ему втолковывал: давай активнее внедрять систему электронных документов! А он отвечал: видишь ли, старшему поколению нужно и важно в банке общаться непосредственно с человеком, а не с бездушным аппаратом.
Вот попробуйте сейчас позвонить в какой-нибудь банк… Ответит робот! Да, он предложит десять вариантов, но… Парадокс: с одной стороны, мы не можем остановить прогресс, с другой — то, что мы фактически отделили клиента от банка, тоже не лучший вариант. Кстати, сегодня в банковской системе мы опережаем даже развитые страны, и наша цифровая «продвинутость» — это прекрасно, но ведь техногенные катастрофы полностью исключить нельзя. Во Франции, например, до сих пор в банках чеки выписывают от руки…
— Вашим выпускникам в условиях всего вышеперечисленного и наступления эпохи ИИ трудно найти работу?
— В Москве потребность в бухгалтерах и экономистах — в первой пятерке. Мы же много лет стараемся готовить достойных специалистов, сохраняя в нашем университете фундаментальность высшего образования. Думаю, поэтому наши выпускники и востребованы: примерно 85 процентов окончивших бакалавриат находят работу в течение двух-трех месяцев, причем это данные не наши, а налоговой службы. Остальные 15 — это те, кто продолжает обучение здесь или за рубежом, или, извините, рожает. Но это очень важно, я всегда говорю студентам, что у них две задачи: успешно освоить знания и найти друга или подругу.
— Увидела в коридоре галерею портретов ваших выпускников, она производит впечатление — море знакомых имен, из всех сфер жизни!
— Мы сейчас установили памятники во внутреннем дворе университета шести нашим выдающимся выпускникам, чем гордимся. Из стен нашего университета вышло десять министров финансов, несколько руководителей Государственного и Центрального банков! Иногда меня не понимают — ну что, мол, вспоминать прошлое, вперед надо смотреть, о будущем думать. Но те ребята, которые учатся у нас сегодня, тоже будут выпускниками. И мы должны гордиться ими, потому что наши знания, наши воспитательные функции реализуются через них. История университета — это имена! В годы Великой Отечественной войны Министерством финансов руководили только наши выпускники — Арсений Георгиевич Зверев, его заместители Павел Андреевич Милетин, Михаил Александрович Бодров, Яков Ильич Голев, который стал потом председателем Государственного банка. После него был председателем Госбанка Николай Константинович Соколов; он, несчастный, был расстрелян «за нарушение финансово-кредитной политики» — за то, что без согласования со Сталиным и Булганиным отправил деньги на пополнение кассового разрыва на Дальний Восток, что считалось грубейшим нарушением. Такая вот у нас непростая, а то и опасная работа. В жизни финансистов есть место и подвигу, и таким трагическим случаям.
— Михаил Абдурахманович, вы столько лет отдали этому учебному заведению, пережили в его стенах непростое для страны время. Есть что-то такое, о чем вы жалеете?
— Конфуций говорил, что, если вы хотите быть счастливым человеком, выберите себе работу по душе, и вам не придется работать ни одного дня в своей жизни. Мне повезло: я прошел все ступеньки в этом вузе — от коменданта общежития до ректора и члена ученого совета, участвовал во всех событиях — за исключением нескольких лет, когда я был руководителем группы советских преподавателей в Народной Демократической Республике Йемен. Мне знакома вся политика университета, и я занимался той работой, которая доставляла мне удовольствие, с одной стороны, а с другой — как мне кажется, положительно влиял на происходившие в этих стенах процессы. Не помню трудных дней, может, потому что их не было… Счастливых дней точно было больше! А из важнейших событий хотелось бы вспомнить период 2011–2012 годов, когда происходили объединения, разъединения, сокращения вузов; было сокращено до 40 процентов вузов и 80 процентов их филиалов. Я лично участвовал тогда во многих этих процессах и уверен: то, что мы присоединили к себе почти все экономические вузы, было большой удачей. А присоединили мы Всероссийский заочно-финансовый и экономический институт с огромным количеством филиалов, Всероссийскую налоговую академию, Государственную налоговую академию с несколькими колледжами, Государственный университет Министерства финансов, тоже с большим количеством филиалов, и это далеко не полный список. В какой-то момент у нас количество студентов достигало 83 тысяч. Потом отменилось заочное образование для экономистов и юристов, и когда я в 2021 году передавал должность ректора, у нас училось где-то 53 тысячи человек, сейчас — около 56 тысяч. Я не просто застал эти события, а участвовал в них, в этом удивительном процессе превращения небольшого института, а потом академии — в крупный научно-образовательный комплекс (на данный момент с 27 филиалами!). Я счастлив от того, что за все эти годы, тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить, в университете не было ни одного скандала, вылившегося в общественное обсуждение. Социальная стабильность, удовлетворенность коллектива — это самое главное.
— Понимаю значение слова «стабильность», но о какой стабильности может идти речь, когда мы все пережили переход с рельсов советской экономики на рыночные? Как вы и вуз прошли этот период?
— Удивитесь: нам было легче, чем многим другим вузам. Дело в том, что у нас в советское время был факультет международных экономических отношений, где студенты глубоко изучали экономику рыночных отношений и капиталистических государств. Многие из них или проходили практику, или выезжали на учебу в зарубежные вузы. И на других наших факультетах были предметы, связанные с рыночными вопросами. Большую роль сыграло и то, что мы сотрудничали с различными институтами, у нас преподавали специалисты из того же СЭВа, и — не только. К тому моменту, когда страна неожиданно решила вернуться не к капитализму, но к рыночным отношениям, оказалось, что наши выпускники подкованы и потому востребованы. А эта общая востребованность вылилась в соответствующее решение президента страны: в 1992 году мы превратились из института в Финансовую академию при Правительстве Российской Федерации. Это, конечно, потребовало перемен: мы обязаны были провести переподготовку и повышение квалификации работников, создать новые учебно-методические разработки… Но главное, что я хочу еще раз подчеркнуть: знания, которыми обладали наши преподаватели и студенты, помогли нам без больших потерь войти в то, что называется рыночными отношениями. Не зря большинство банков, страховых компаний и других финансовых институтов возглавляли наши выпускники, особенно в начале 90-х годов. Потом появились другие вузы, которые стали выпускать финансистов, экономистов и так далее. Но на первом этапе банковскую сферу возглавляли исключительно наши ребята. Кстати, у нас была единственная кафедра в СССР, готовившая специалистов по страхованию. Мы первыми создали и кафедру налогов, которой вообще нигде не было, а потом — и кафедру оценочной деятельности.
— То есть вы, по сути, все всегда опережали время?
— Получается так. Кстати, понятно, что мы не могли быть монополистами на рынке, финансистов начали готовить многие вузы: когда мы возглавляли учебно-методическое объединение вузов России по финансам, налогам, аудиту и мировой экономике, на наши мероприятия собирались представители из 700 высших учебных заведений! Но о качестве их подготовки можно было бы и поговорить. Помните, в какой-то момент в стране работали настоящие «фабрики дипломов»? В том числе и под нашим влиянием с ними начали бороться, и — довольно успешно.
— Мы в начале разговора говорили о вашей мечте. А как она трансформировалась за годы?
— Уходя с должности ректора, я говорил, что моя мечта частично исполнилась. Я мечтал, чтобы наш Финансовый университет воспринимался в мире как какой-нибудь Гарвард, продолжил развиваться и достиг всемирной известности. Так отец мечтает, чтобы дети опередили его, а внуки — его детей.
— Не могу не спросить у вас и про Москву. Она же стала вашей второй родиной. Есть ли у вас «место силы»?
— Я ее очень люблю. И с огромным уважением наблюдаю за тем, что происходит, особенно в последнее время. Москва преображается. Когда наш мэр, Сергей Семенович Собянин, вручал мне орден за заслуги перед Москвой, я сказал ему абсолютно искренне, что побывал во многих странах и 37 столицах мира, но сегодня Москва по своему развитию, уровню жизни и инфраструктуре опережает их всех! А место силы — это всегда то, где ты живешь. Я в столице жил или на севере, или в центре, эти места и люблю. Когда ранним утром идешь по центру, а я себе иногда такие прогулки позволяю, это непередаваемое наслаждение. Начинаешь осознавать, что все тут историей пропитано, все ей дышит, и это поражает — люди, судьбы… Недавно прошел мимо дома Петра Еропкина, губернатора Москвы с 1786 по 1789 год. Потрясающий особняк жив, на его фронтоне — герб СССР, внутри ныне — Лингвистический университет. Все, получается, рядом — царские времена и советские, все собралось в одном здании — разве это не удивительно? Судьбы некоторых домов в Москве — как судьбы живых людей, люблю читать про них и, когда еду по городу, узнавать то, что вижу.
— У вас, по определению, огромный круг общения. А человеческие отношения — это всегда не просто…
— А знаете, я, в первую очередь, вижу в людях хорошее. И даже если они разочаровывают меня, это не значит, что я их перестаю уважать. У меня есть друзья, с которыми я дружу 55 лет. Старался и с коллегами сохранять достойные отношения. В бытность ректором старался никого не выгонять с работы, а если чувствовал, что человек не тянет, пытался менять структуру подразделения или переводил его на другие должности, надеясь найти для каждого то место, которое наилучшим образом соответствует его способностям и возможностям. Если бы я выгонял всех, кто мне не нравился, многих не было бы! Но главным моим принципом было правило: прежде всего — уважение к людям! Я никогда не проходил мимо, не поздоровавшись за руку. Учил преподавателей и сотрудников, что воспитательный процесс — это не слова, а личный пример. Все начинается с того, что многие считают мелочами: каким ты пришел на порог университета, в каком настроении, как одет, насколько приветлив. На самом деле, мелочей нет.
— Наверное, вы еще равнодушия не прощали, да?
— Угадали. Равнодушие — одна из самых плохих и нелюбимых мною черт.
— А это правда, что вы общались со всеми, не отгораживались от людей дверями ректорских покоев?
— Это был один из очень важных моментов. Я каждый месяц проводил «час ректора», такие открытые встречи, на которые мог прийти любой желающий и высказать все, что думает по любому поводу, вплоть до состояния туалетов. Я это устраивал для того, чтобы понять, что происходит в «низах», на что обратить внимание. У нас было тогда семь разных территорий, и каждый месяц я приезжал в разные места, а два-три раза в год устраивал также встречи для преподавателей и сотрудников и плюс к этому принимал по расписанию раз в неделю всех желающих. Мне нечего было скрывать от коллектива. И потом, я столько лет был на виду, что все мои грехи, если они есть, а они есть всегда, все равно были всем видны. От людей я никогда не отгораживался.
— О чем сейчас болит ваша душа?
— Об образовании. Для меня имена учителей были святы. Потом нам начали объяснять, что учителя и ученики равны, а когда всем начали управлять рейтинги, началось падение образовательного процесса. Наши школьники перестают заниматься образованием после 8–9-го класса: они начинают готовиться к сдаче ЕГЭ, делая упор на три-четыре предмета и, позабыв обо всем остальном. В наше же время глубокое изучение предметов приходилось именно на старшие классы. Но если школьник перестает учиться после 8-го класса, какое же это образование? Иногда меня просят прочитать курс истории нашего университета, я читаю, что-то спрашиваю у студентов и… испытываю шок. Например, они не могут сказать, кто такой Ленин! Как так? Дело не в Ленине, как таковом, но это же историческая личность, преобразившая мир! Вот это тревожит. А главная моя мечта — чтобы мы были сильнее и мудрее всех.
Досье
Михаил Эскиндаров родился 15 ноября 1951 года. Российский экономист, ректор (2006–2021), а затем и президент Финансового университета при Правительстве РФ, доктор экономических наук, академик РАО. Заслуженный деятель науки РФ.
