чт 24 октября 00:20
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

Мартовские иды Анджея Вайды

Сергей Собянин призвал москвичей предложить идеи по улучшению парков

Стоимость родового сертификата в России планируют увеличить

Назначен новый глава Департамента труда и соцзащиты населения

Малышева рассказала, когда вернется к съемкам после госпитализации

Как будут отдыхать россияне на ноябрьские праздники

Синоптики предупредили метеозависимых о риске природной гипоксии

Что стало с «Норд-Остом» после теракта

Турция отказалась считать операцию в Сирии завершенной

Кинолог рассказал, чем лучше кормить собак

«Готовим законопроект о запрете аниме»: как японцы обидели Поклонскую

Врач заявил о пагубном влиянии кофе на иммунитет

Чем опасно долгое использование смартфона

Михаил Ефремов: Горбачев спас Россию

Мартовские иды Анджея Вайды

[b]6 марта польскому режиссеру Анджею Вайде исполнилось 80 лет. Среди гостей его юбилея, который праздновался в Варшаве, оказалась и крупнейший в России специалист по польскому кинематографу, киновед Ирина Рубанова. Она поделилась с «Вечеркой» своими воспоминаниями об Анджее Вайде, о первых показах его фильмов в СССР и встречах с режиссером в Москве, а также рассказом о нем теперешнем.[/b] Отпущенное судьбой долголетие Вайда использовал сполна. Начав работать сравнительно поздно – только в 27 лет, он в течение всей жизни не позволил себе ни единой паузы, ни даже самого короткого простоя, все гнал и гнал. И потому успел так много, что нормальному человеческому сознанию трудно взять в толк: как это пусть даже за пятьдесят с небольшим лет работы можно успеть снять 35 фильмов, поставить 47 театральных спектаклей, сделать больше дюжины телевизионных картин и представлений, написать две книжки? А между делом основать и построить в Кракове Музей японского искусства и техники, организовать с единомышленниками «Газету выборчу», превратившуюся в самое читаемое и авторитетное ежедневное издание Польши, позаседать в сенате Третьей Речи Посполитой, основать и проводить Школу режиссерского мастерства, носящую его имя. И еще много чего другого. На юбилейном вечере в Союзе польских кинематографистов представитель Радома, одного из двух городов, назвавших Вайду своим почетным гражданином, подарил юбиляру авторскую статуэтку и, по-современному смущаясь пафоса, сообщил, что скульптор назвал эту работу «Титан». Зал разразился аплодисментами, потому что невысокий сухощавый человек, выбежавший на сцену, чтобы принять дар, и есть титан. Обыкновенный титан во всех смыслах и отношениях. «Пепел и алмаз» сделал меня кинематографистом». Такое признание можно было услышать с экрана на юбилейном вечере в Варшаве. Его произнесли не кто-нибудь, а Андрей Кончаловский и Фолькер Шлендорф. И тот и другой вспоминали об особой энергии, шедшей от фильма и завладевшей ими, о некоем откровении, которое редко когда даруется кинематографом залу. Кончаловский объяснял это высшей искренностью, с которой Вайда рассказывает о своих героях и об их судьбах, Шлендорф – отвагой говорения правды, в том числе правды страшной, нечеловеческой. «Без наркоза», – сказал немецкий режиссер, – это мой любимый фильм и это кредо искусства Вайды. Это надо понимать так: бывает, что больной зуб приходится вырывать без анестезии, но, вырванный, он уже не причиняет нам боли. Так и со злом: чтобы его преодолеть, надо как минимум его назвать». Тут я не очень согласна с создателем «Жестяного барабана». Вайда если и дергает больные зубы своим искусством, то корчится от боли вместе с пациентом, то бишь со своим персонажем – в «Канале», «Пепле и алмазе», просто «Пепле», в «Пейзаже после битвы», «Человеке из мрамора», «Дантоне» и в вышеупомянутой картине «Без наркоза». В этих фильмах история, судьба, рок – можно называть эту высшую силу по-разному – стальной хваткой своих наказов и повелений сжимает героев. А драма или трагедия состоят именно в том, что они-то, герои, хотят жить своей жизнью; надличные силы, как гигантский пресс, давят на них, а они рвутся к свободе, радости, вольной самореализации. Эта ненасытная жажда свободы, жажда жизни в согласии с собой и есть, наверное, то таинственное, но властное излучение, что исходит от фильмов Вайды, даже и в тех случаях, когда, как в «Свадьбе» или в «Пейзаже после битвы», непольский зритель не очень-то разбирается в сюжете, замкнутом на перипетиях сложнейшей и драматичнейшей истории страны. Так происходит и с фильмами Куросавы: бьются одни самураи с другими, за что бьются, кому сочувствовать, а кого не любить, разобраться трудно, а сидишь, как будто тебя примагнитили, и потом от впечатления высвободиться нет ни силы, ни желания. Не только Кончаловского и Шлендорфа «совратили» фильмы Анджея Вайды. Признаюсь, что и со мной много лет назад случилось ровно то же самое. Для человечества это наверняка не имеет серьезного значения, для меня же – кардинальное. Нет, меня не искусило желание стать режиссером – меня благодаря Вайде искусил сам кинематограф. Я почувствовала, как многое он может сказать, как сильно и непосредственно потрясти, застать врасплох, поразить красотой, загипнотизировать ритмами. Помню, как это случилось. Шло лето 1957 года. В Москве бушевал Всемирный фестиваль молодежи и студентов (идиотское название имел этот, в сущности, замечательный форум: как будто студенты не молодежь, а, скажем, пенсионеры). Впечатление было такое, что к нам приехали все и привезли все. Не то что раздвинулся железный занавес, а словно бы враз пали все стены. Чего только тогда не показывали! Японцы открыли выставку современной живописи, и мы воочию увидели, как выглядит авангард. Итальянцы пели. Поляки приехали со студенческим театром «Бим-Бом», который играл насмешливые и трогательные сценки, а несколько ролей исполнял Збигнев Цибульский. Только мы тогда не знали, кто такой Цибульский. Он и сам еще не знал, потому роль своей жизни – Мацека Хелмицкого в «Пепле и алмазе» – ему еще только предстояло сыграть. В кинотеатре «Форум», который вот уже много лет гниет в центре Москвы, обмотанный сетками и обклеенный гигантскими билбордами, кипела жизнь. Там в рамках большого фестиваля шел кинофестиваль. До учреждения Московского МКФ было еще два года, и мы, темные, как непроглядная южная ночь, не видели тогда н-и-че-г-о. Разве что крупицы того, что Иосиф Бродский называл «трофейным». Я только что окончила филологический факультет МГУ, никаких ВГИКов знать не знала и знать не хотела, работала себе в издательстве, обожала театр, бегала в консерваторию, к кино ни малейшего расположения не испытывала, если не сказать больше. Кино, по моим тогдашним понятиям, к искусству отношение имело косвенное или вовсе никакого. И вот в зале «Форума» со скрипучими деревянными сиденьями и зелеными плюшевыми занавесками на дверях я смотрю фильм про молодых ребят, которые только что проиграли бой немцам. Посреди кромешных городских руин, залитых равнодушным летним солнцем, они отыскивают люк в коллектор городских стоков и спускаются – нет, не в ночь, это бы еще ладно; они спускаются в ад. С экрана с нами как бы напрямую заговорил создатель «Божественной комедии» «суровый Дант». Гораздо позднее Вайда рассказывал, как два американских сценариста (он не помнил их фамилий) восхищались фантазией авторов «Канала», которые придумали такую жуткую и такую невероятную дорогу смерти. Они и представить себе не могли, что выдумки и фантазии в этом эпизоде польского Сопротивления ровно ноль, что Ежи Стефан Ставинский, написавший сценарий картины, во главе своей группы сам прошел сквозь тьму и зловоние столичной канализации, чудом выбрался на свет божий и потом в своих произведениях рассказал о подвиге и агонии Варшавского восстания августа 1944 года. Мы, как те американские сценаристы, тоже ничего не знали о Варшавском восстании – абсолютное большинство не знает о нем и сейчас. В августе 1957-го я не знала также фамилии режиссера. Узнав, удивилась ее непольскому звучанию. Только позже докопалась до сведений, что Вайда – и правда фамилия не польская, а венгерская, что режиссер по отцовской линии происходит из валашских крестьян, живших, по-видимому, некоторое время на мадьярской территории, а потом осевших неподалеку от города Кракова. Но это все мне стало известно после того, как я в качестве критика занялась кино, которым в глупой ранней молодости так пренебрегала и к которому меня приобщил фильм Анджея Вайды «Канал». Через семь лет мы познакомились. Признаюсь, я очень боялась приближаться к нему. Для меня Вайда был великим художником: ведь я уже видела «Пепел и алмаз», «Лётну», «Самсона». Великие люди в жизни простыми и легкими редко когда бывают. К тому же, сам того не желая, меня напугал Андрей Тарковский. Как-то встретив меня в Союзе кинематографистов, он всплеснул руками: «Где ж ты была? Приезжал Вайда (Андрей знал, что я написала книжку о польском кино), посмотрел «Иваново детство». И знаешь, что сказал?» – Я, конечно, не могла знать. – «Он сказал дословно следующее: «Нас мало». Тарковский был горд. Разумеется, он связал эти слова с репликой Сальери из пушкинской маленькой трагедии «Нас мало избранных». «Надменный, – подумала я, – заносчивый. И как с таким можно разговаривать?» Но вот летом 1964 года я оказалась на съемках фильма «Пепел» в павильоне Лодзинской студии художественных фильмов (которой, к слову, больше не существует: ее проглотил капитализм). Второй день как начали снимать. На площадке незнакомый мне тощий рыжеватый парнишка в офицерском мундире. Его посвящают в масоны. Режиссер, молодой и красивый, быстро передвигается по площадке, о чем-то шепчется с оператором, что-то кричит наверх осветителям. Продолжается это довольно долго, смотреть на это нудновато. Актер переминается с ноги на ногу, проделывает какие-то гимнастические движения, но с отмеченной точки не сходит. Он еще не знает, что, когда прозвучит сакраментальное «мотор!», начнется его крутая дорога к славе и из безвестного первокурсника он превратится в Даниэля Ольбрыхского. «Почему, – спросила я после съемки, – вы уделяете основное внимание техническим подробностям, а не актерам, которым предстоит выразить смысл и эмоции фильма?» – «Фильм, по моему разумению, сделан тогда, когда ты точно и в деталях знаешь, про что и как хочешь разговаривать со зрителем, и тогда, когда ты выбрал актеров. Остальное – дело техники». Так это или не совсем так, классика не оспоришь. Но правда состоит в том, что высшее удовольствие он находит в общении и работе с актерами, бесконечно им верит и на площадке, перед началом съемки напутствует их своей фирменной фразой: «Сыграйте мне сегодня красиво!» [b]Фото из архива автора[/b]

Новости СМИ2

Сергей Лесков

Все, что требует желудок, тело и ум

Екатерина Головина

Женщина, которая должна

Митрополит Калужский и Боровский Климент 

Чтобы быть милосердным, деньги не нужны

Георгий Бовт

Верен ли российский суд наследию Александра Второго Освободителя?

Оксана Крученко

Соседи поссорились из-за граффити

Александр Никонов

Искусственный интеллект Германа Грефа

Ольга Кузьмина  

Выживший Степа и закон бумеранга