- Город

Сергей Островой: Безгрешные люди — самые тяжкие грешники

Анастасия Ракова: Создаем новую современную инфекционную службу

В Саратове задержаны подростки, готовившие массовое убийство

Летучие мыши могут проснуться раньше времени в Москве

Мария Шарапова объявила о завершении карьеры

Камера сняла побег напавшего с ножом на учительницу школьника

Вильфанд посоветовал россиянам забыть о целине

Чем грозит закрытие сахарных заводов российской экономике

Россиянам напомнили о длинных выходных в марте

«Польша — бандит, а Россия — милиционер»: Марков о высказывании Дуды

Россияне назвали главные причины отказа от предложенной работы

Психологи рассказали о требованиях женщин к современным мужчинам

«В ней мертво все»: Любовь Успенская раскритиковала Ксению Собчак

Роспотребнадзор предупредил о необычном поведении клещей

Меган Маркл официально выступила против Елизаветы II

Ученые определили самую устойчивую к раку группу крови

Сергей Островой: Безгрешные люди — самые тяжкие грешники

Но наш герой вовсе не безгрешен

[i]То, что поэт (и отчасти прозаик) [b]Сергей Островой [/b]— преданнейший читатель «Вечерки», я поняла, когда интервью с ним началось не с банального спросил-ответил, а с подробного анализа статей и перечня фамилий членов нашей редколлегии, который Сергей Григорьевич воспроизвел без единой запинки.[/i] -Война началась в 41-м году 22 июня, а уже через несколько дней я напечатал в «Вечерней Москве» стихи, которые назывались «Проклятье варварам»... Пятьдесят с лишним лет я читаю «Вечерку». Более того, когда пришел Никита Хрущев, у него была идея: разогнать все творческие партийные организации, чтобы не было никаких там союзов писателей, актеров, и прикрепить их к заводам, фабрикам, чтобы они в рабочем коллективе вместе со всеми творили бы свое дело. И вот меня и еще четырех человек прикрепили к «Вечерней Москве», на мое счастье. Так что у меня с вашей газетой давнишние связи, родственные. Но для начала я вот чем хотел бы с вами поделиться. Это меня волнует многие годы — пытаюсь найти ответ и никак не приду ни к какому знаменателю. Как происходит, что в обычных семьях, далеких от живописи, музыки, литературы, рождается ребенок, который вдруг становится известным писателем, актером, художником? Я, например, не помню, чтобы мои отец или мать просто элементарно читали. Я не видел ни одной книги в своем доме, родители были заняты другими делами, очень далекими от литературы. А я читал крадучись, ночью из-под матраца доставая книгу. И вдруг в такой семье человеку стало интересно выражать себя на бумаге, да чтобы складно было, в рифму. Откуда это, почему? Одно дело, когда в семье знаменитый отец, дед, потомственная тяга «к слову», но когда высекание искры происходит совсем в другой среде, это выглядит даже противоестественно. Все, что я сделал в жизни, я сделал сам. Никто мне не помогал. С отцом у меня были сложнейшие отношения — у него рука была очень тяжелая. И я это ощущал до тех пор, пока не вырос. В пятнадцать лет я его схватил за руку и почти поставил на колени. Он заплакал. После этого побои прекратились. [b]— А ваши первые стихотворные опыты как были оценены отцом? [/b] — Когда дома заметили, что я потянулся к бумаге, на меня смотрели, как на чудака. Отец говорил: ну что ты ерундой занимаешься, выучился бы на доктора, был бы в жизни обеспеченным человеком... Только когда я стал, не побоюсь этого слова, известным поэтом и, приезжая к себе на родину в Сибирь с выступлениями, собирал полные залы, он все понял и даже стал гордиться мной. Жаль, недолго — в 37-м году он был арестован, в 38-м — расстрелян. Посмертно реабилитирован. А костей его найти не могу... Становишься старше, многое прощаешь. [b]— Дед ваш, читала, был долгожителем...[/b] — О, это была фигура любопытная. Такой маленький сухонький человек, который семь раз женился и угодил за убийство пристава в Сибирь. Причем убил не из-за политических разногласий, а из-за ревности. Зарубил топором. Дед дожил до 107 лет. Боялись его в семье до ужаса — деспотом слыл невероятным. Бил моего отца вожжами и однажды даже палкой ему руку сломал. Когда я думаю, через что пришлось моему отцу в детстве пройти, понимаю, почему он так ожесточился... А я сам никогда ни на кого руки не поднял, не представляю, как такое возможно. [i]На этой фразе в комнату входит очаровательная брюнетка и ставит на столик перед нами разрезанную дыню: «Сережа, угощай настойчивее!» [/i] [b]— Жена? [/b] — Жена, и причем знаменитейшая женщина — Надежда Толстая. Была первой арфой Советского Союза в оркестре Светланова. [b]— Давно женаты? [/b] — Не очень, лет сорок пять— пятьдесят... [b]— А как вы познакомились? [/b] — Я приехал в Ленинград, там в Малом оперном театре шла «Угрюм-река» по моему либретто, жил в гостинице «Европейская». Однажды ко мне подходит небезызвестный композитор Арам Ильич Хачатурян: «Серега, у меня сегодня симфонический концерт в филармонии напротив, я очень прошу, приходи». Я говорю, Арам, не люблю симфонической музыки. Он в ответ: «Ну, если не понравится, уйдешь». И я вспоминаю, что есть женщина, которая очень любит симфоническую музыку. Я ей звоню: так и так, пойдете? Она соглашается, мы приходим в филармонию, садимся в ложу, концерт еще не начинается, и вдруг она замечает: «А вот вошла одна из самых красивых женщин Ленинграда, Надя Толстая, арфистка». Я посмотрел, что-то мне не очень она приглянулась, но вижу, идет эта арфистка к жене Хачатуряна, к Нине Макаровой, а я ее знал и тоже подошел к Нине. Слово за слово, нас познакомили, поближе разглядел Надежду, мне она понравилась... [b]— Сколько вам тогда было? [/b] — 39 лет. Я был тогда женат, но уже на грани развода — не складывалось, хотя мы прожили с первой женой больше десяти лет... А с Надей мы через месяц поженились. И вот почти 50 лет вместе. Я все книги ей посвятил, все книги! И в последней написал, что и эту книгу, как и все остальные, тоже посвящаю ей. Мне Гамзатов однажды говорит: «Слушай, ну а потом как ты напишешь — тоже ей?» Да, отвечаю, всегда так будет. [b]— Поэтому ваше авторское «я» в рассказах всегда женского рода? [/b] — Вы меня врасплох застали... Я как-то не задумывался, а ведь, действительно, почти все герои моих рассказов, за исключением одного, — женщины. От их имени и говорю... Я специально так не делал, изнутри вышло. У меня к женщине особое отношение. Есть глупая песня, но очень правдивая: без женщин жить нельзя на свете, нет. И это правда. [b]— У вас есть строчки: «...у ангелов крылышки черные».[/b] — Жизнь меня много раз убеждала в том, что безгрешные люди — самые тяжкие грешники, а ангелы — на самом деле заправские черти и дьяволы. У нас был один поэт — более распущенного человека представить было невозможно. Но когда разбиралось чье-нибудь дело, он как член партийного комитета писателей всегда выступал самым главным обличителем. Хотя все знали, что на нем пробы ставить негде. Вот почему я и написал: у ангелов крылышки черные. [b]— Вы на машинке печатаете? [/b] — Сначала пишу от руки, потом, чтобы зрительно представить, как это читается, печатаю на машинке. [b]— А с компьютером отношения не сложились? [/b] — Нет, я в этом смысле человек консервативный. У меня заповедь: во всем должна быть стабильность. Почему мы дергаемся, почему мы так плохо живем — потому что у нас ничего стабильного нет. Мне рассказывал писатель Владимир Лидин, он часто бывал в Англии и однажды приехал туда, открыл записную книжку и позвонил по тому телефону, по которому разговаривал сорок лет назад, и все было на месте! А у меня дома уже три раза меняли номер телефона. [i]Тут я замечаю большой портрет Сергея Михалкова в квартире Острового.[/i] — Да, портрет Сергея Михалкова у меня в кабинете висит — мы с ним давно дружим. И на бильярде раньше любили сыграть. Жаль, что он в теннис не играет. Вот если бы вы меня увидели на корте! Я почти все мячи достаю. [b]— Как часто играете? [/b] — Два-три раза в неделю. А до этого каждый божий день ходил, но сейчас много претендентов. Я-то играю бесплатно, поскольку был президентом Федерации тенниса России, а много ли людей, способных платить по сорок долларов в час! Мыслимо ли это? А я живу теннисом. Для меня это половина жизни. Я считаю, что наши братья писатели, которые сосут лапу и не занимаются никаким спортом, малокультурные люди. По-настоящему культурный человек думает не только о духовном здоровье, но и обязательно о телесном. Я считаю, что возраст — это не цифры в паспорте, а самочувствие, влюбленность. Поэтому я работаю вовсю. У меня в столе столько накопилось! Я мог бы сейчас собрать такую книгу, какой у меня в жизни не было. Хотя у меня их издано почти пятьдесят. [b]— Так в чем же дело? [/b] — Да никто же не печатает! Есть дикое решение не печатать в газетах стихи. Большего изуверства придумать невозможно. В России ведь испокон веков на стихах вырастали целые поколения. А теперь людей лишили такой возможности. [b]— Но существуют же толстые журналы.[/b] — У меня сейчас взяли стихи в «Новый мир». Целую подборку. Выйдет она в лучшем случае в декабре. Они за пять месяцев сдают в набор. Ну, скажите, можно так жить? [b]— А книги, издательства? [/b] — Если бы вы мне нашли хоть одного издателя, я был бы безмерно благодарен. Они же не печатают стихи. Они и прозу-то не печатают. Издают Пелевина, которого никто не читает, хотя считают его гением. Вы его читали хоть раз в жизни? [b]— Конечно.[/b] — И до конца дочитали? Не верю. Ну что это, по-вашему — величайшая проза? Вот Платонов — писатель. А это все, господи боже мой, через десять лет никто и не вспомнит. [b]— А к Евтушенко, Вознесенскому, Рождественскому вы как относитесь? [/b] — Талантливые люди. С Андреем у меня хорошие отношения. Мы обменялись книжками, и я ему написал: «К Вознесенскому Андрею я от нежности зверею». С Евтушенко хорошие отношения, но видимся редко, у каждого своя жизнь. Один раз он мне подсказку дал. У меня есть стихи «Потолок ледяной»: У леса на опушке Жила зима в избушке. Она снежки солила В березовой кадушке. Евтушенко говорит: это у вас песня. Я возразил: да что ты, какая же это песня? И вдруг раздается звонок. Какой-то человек сообщает, что прочитал мое стихотворение в «Литературной России», написал музыку и хочет прийти ко мне проиграть ее. А так как у меня песен было много и я работал с известными композиторами, то я под разными предлогами его не принимал. Вдруг однажды сажусь к телевизору, идет передача из Ленинграда, поет Эдуард Хиль. И как он рванет этот «Потолок ледяной, дверь скрипучая» два или три раза! А его все вызывают и вызывают на бис. И когда мне снова позвонил композитор Эдуард Ханок, конечно же, мы с ним встретились и потом вместе работали. [b]— А как еще поэты встречаются со своими песнями? [/b] — Приехал я после войны в Сухуми первый раз отдыхать на Кавказ. Это был год 47-й, а может, 49-й. Вещи положил в гостинице и пошел на базар купить каких-нибудь фруктов. А там ко мне подходит молодой еще мужик с бородой, весь заросший. Это сейчас никого не удивишь подобным, а тогда люди брились. Так вот подходит он и пропитым сиплым голосом говорит: «Дайте мне пять рублей». Я возмутился: «Почему пять, а не двадцать, да и кто ты такой?» Он: «Я артист. Езжу по поездам и пою свои песни». Интересуюсь, какие же он песни поет. Он мне: «Подари мне, сокол, на прощанье саблю». Я в ответ: «Так эту же песню написал я!» Представляете: Сухуми, три часа дня, стоит какой-то парень на базаре и утверждает, что эту песню написал он. Он посмотрел на меня: врешь, говорит. — «Не вру». — «Ну так скажи слова». А я, как нарочно, не могу вспомнить ни одного слова, забыл. Он посмотрел на меня, эх ты, говорит, а еще в очках. И пошел в полной уверенности, что я его обманул. А однажды мы с женой поехали в Сочи отдыхать. И на мое несчастье рядом с нами было два или три санатория, радист одного из которых влюбился в мою песню и каждый день в пять часов утра, в самый сон, запузыривал ее так, что я проклинал его вместе со своей песней на все лады. А Надежда мне говорила: терпи, сам написал. [b]— Вы ведь начинали на хлеб себе зарабатывать не стихами, а журналистским трудом.[/b] — В шестнадцать лет я ушел из дому и уехал в Томск с одним рублем в кармане. Там у меня был родственник — гипнотизер, знаменитейший человек в городе, да что в городе — когда он проводил публичные сеансы, вся Сибирь съезжалась, весь ученый мир. Прихожу к нему, а он мне прямо на пороге говорит: «Ну вот что, друг мой, для меня ни дядей, ни тетей, ни братьев, ни сестер не существует. Если ты умный парень, талантливый, мы с тобой сойдемся, а нет — извини». За что я ему бесконечно благодарен. После такой встречи я пошел в газету «Красное знамя», мол, хочу у вас работать. Редактор, до сих пор помню его фамилию — Степанов, спрашивает: «А что ты умеешь делать?» — «Все.» —«Хорошо, мы проверим». И дал задание пойти на маслозавод написать статью о том, как работают ударники. Пошел, написал, сдал. Проходит день, другой, третий, статьи моей не печатают, а деньги у меня кончились, жить не на что. Прихожу в редакцию. Степанов меня спрашивает: «Ну, читали?» — «Что? Статьи-то нет в газете». А он мне показывает на последней странице четыре строчки: «Вот что осталось от вашей статьи, а теперь начинайте работать». И я два или три года работал в «Красном знамени», прославился, меня весь город знал. Потом работал в Москве, в журнале «30 дней», взяли консультантом в отдел писем. За каждый ответ платили по 50 копеек. Дальше в газетах «Гудок», «За коммунистическое просвещение», в «Крестьянской газете»... Так что ваше журналистское горнило я прошел основательно. [b]— Вы сейчас придерживаетесь какого-то особого режима? [/b] — Во-первых, я уже лет пятнадцать не ем мяса. Дали б мне сейчас отбивную — ни за что бы не съел. Не могу, брезгую, я даже вкуса мяса уже не помню. Много ем овощей, фруктов. У меня был обычай: я как вставал утром, натощак съедал морковь. Дружки некоторые все надо мной смеялись. Ни одного из них уже нет в живых. [b]— А вы когда-нибудь курили? [/b] — Лет сорок — бешено. На войне не вынимал изо рта. А однажды сказал себе: все. Трудно было, не передать как. Ловил себя на том, что подсаживался к какому-нибудь курящему человеку, вдыхал его дым и получал от этого удовольствие. И все-таки не закурил. Мое счастье, что Надя у меня тоже не курит. Не выносит сигарет. [b]— Мясо она ест? [/b] — Нет. Все мы делаем вместе. Молочное, овощи, фрукты, — вот наша пища. Я в еде неприхотлив. Обязательно только в обед каждый день ем большую тарелку овощного супа или борща со сметаной, с хлебом... А вы сами готовите? [b]— Да.[/b] — И мясо едите? [b]— Едим.[/b] — Плохо. А муж вас старше? [b]— Старше.[/b] — Намного? [b]— Да на чуть-чуть.[/b] — А у нас с Надей двенадцать лет разница. Я считаю, муж должен быть старше минимум лет на десять. Покойный Шкловский, Виктор Борисович, который жил в нашем доме, говорил, будто бы греки утверждали, что муж должен быть старше жены на семнадцать лет. Не знаю как на семнадцать, а лет на десять—двенадцать — обязательно. Потому что потом все сгладится, никакой разницы не окажется. Мужчина физически сохраняется лучше. Я могу побежать, поднять тяжесть. Баба в сорок пять ягодка опять, а мужчина — в семьдесят пять. Самый-самый расцвет. [b]— А вы пьете? [/b] — Редко. И раньше очень мало пил. Я был пьян два раза в жизни. Причем так, что валялся на земле и меня несли. Один раз напился с космонавтом Леоновым, он только что из космоса вернулся, и мы выступали вместе в каком-то дворце милиции. После нас генералы забрали, куда-то повезли. Мы там так напились, что я забыл свое пальто. И я понял, мало того, что удовольствия никакого, так еще и на другой день противно. [b]— По магазинам кто у вас ходит? [/b] — Я покупаю хлеб, овощи, фрукты в палатках. Выбрасываю мусор, мою посуду — это все на мне. Каждое утро приходится что-то в дом приносить. А когда я пришел, разделся, уже весь день не выхожу из квартиры. Или работаю, или читаю. [b]— Подъем дома во сколько? [/b] — Завтра я встаю в половине шестого утра. В восемь часов мне уже надо быть на корте. [b]— Крытом, открытом? [/b] — Только открытом, помещение я терпеть не могу. Во-первых, плохо вижу, во-вторых, на воздухе надо заниматься. Я вообще люблю ходить по земле. С детских лет, когда мои сверстники асфальт каблуками топтали, я босиком ходил по Сибири. Отсюда все. [i][b]Сегодня, 6 сентября герою нашего повествования исполняется 88 лет. Поздравляем! И публикуем два новых стихотворения Сергея Острового.[/b][/i] [b]Листопад[/b] [i]Перед стужей напоследки, Сквозь дождливое нытье, Разговаривали ветки Про свое житье-бытье. Вот уже все ближе зазимь, Стынет серая заря, И слетают листья наземь, Как листки календаря. Где-то черный, где-то красный, Где-то золоту под цвет. Я, как зритель сопричастный, Это вижу много лет. И всегда об эту пору И в довольстве, и в беде Я ищу свою опору В листопадной череде. Это зря сороки врали Про зловредство перемен. Годы пали… листья пали… Но уже грядет замен.[/i] [b]Тенета[/b] [i]А за спиной святых картин — Томится плоть во зле. И тыщи черных паутин Кочуют по земле. И там, где черное черно, И там, где есть просвет, Взойдет ли истины зерно? Взойдет ли? Или нет? А злой паук все ткет и ткет, Теряя счет ночей. И встали тени от тенет, Наперехват лучей. Есть у меня один сосед, Занятный индивид, Еще темно, еще чуть свет, А он уже не спит. Он хочет людям порадеть, Он говорит: — Люблю! А сам торопится надеть На ближнего петлю.[/i]

Новости СМИ2

Алиса Янина

Анти-Грета: у экоактивистки появилась конкурентка

Виктория Федотова

Не портите блинами на кефире ваши отношения

Анатолий Горняк

«Географ глобус пропил»: за что уволили трудовика

Дмитрий Журавлев, политолог

Можно ли считать Эрдогана другом

 Александр Хохлов 

Каждый мужчина должен уметь стрелять

Георгий Бовт

Как высокие налоги мешают нам жить

Мехти Мехтиев

Работы много, народу мало

Солнечное угощение

Талантливый модельер строит успешный бизнес

Любимое варенье писателя

Больше читайте о разных странах и народах