- Город

Смертельное напряжение

Сергей Собянин рассказал о программе модернизации столичных поликлиник

Суд арестовал второго подозреваемого в подготовке убийства в саратовской школе

Анастасия Ракова: Создаем новую современную инфекционную службу

Камера сняла побег напавшего с ножом на учительницу школьника

«Это конец эпохи»: как иностранные СМИ отреагировали на уход Шараповой из тенниса

Вильфанд посоветовал россиянам забыть о целине

Чем грозит закрытие сахарных заводов российской экономике

Россиянам напомнили о длинных выходных в марте

«Польша — бандит, а Россия — милиционер»: Марков о высказывании Дуды

Россияне назвали главные причины отказа от предложенной работы

Психологи рассказали о требованиях женщин к современным мужчинам

«В ней мертво все»: Любовь Успенская раскритиковала Ксению Собчак

Роспотребнадзор предупредил о необычном поведении клещей

Меган Маркл официально выступила против Елизаветы II

Ученые определили самую устойчивую к раку группу крови

Смертельное напряжение

Актриса Оксана Мысина обожает входить в клетку с тиграми

[i]О своей актрисе [b]Оксане Мысиной [/b]режиссер Борис Львов-Анохин сказал, что у нее столько таланта, что кажется, будто у нее много рук и ног. Впрочем, «своей» ее могут назвать и Гинкас, и Врагова, и Мирзоев, и Абдрашитов. Недавно во МХАТе Оксана ввелась на главную роль в спектакле «Тойбеле и ее демон» после гибели Елены Майоровой. Она играет на арфе, скрипке и гитаре — перед Щепкинским училищем закончила Гнесинку. С гинкасовским спектаклем по Достоевскому «К.И. из «Преступления» она объехала полмира, а в Авиньоне, самом театральном городе на земле, все газеты, не скромничая, называли ее «великой русской актрисой».[/i] [b]— Оксана, я часто вижу вас с мужем в театрах как зрительницу, что для актеров большая редкость. На ваш профессиональный взгляд, наши последние театральные сезоны действительно так унылы, как это часто говорят? [/b] — Ну ничего себе, унылы! На днях я посмотрела «Королеву-мать» в филиале Маяковки. Там играет грандиозная актриса Татьяна Карпова — подруга Бабановой, любимица Охлопкова. Я только в книгах о ней читала, а сейчас смотрю и пытаюсь у нее учиться, хотя это и невозможно. Она много лет не играла, а потом пришла к Гончарову и сказала: «Не дадите мне роль — повешусь на этой лампе». Я понимаю, почему она это сказала. А «Гамлет» у Стуруа! Грандиозная работа Райкина. Вдовина, как всегда, на высоте, я очень ее люблю, и Филиппенко, и весь ансамбль. Прекрасная Гертруда — я впервые увидела эту актрису (Лика Нифонтова. — Ред). Сразу два потрясающих спектакля выпустил Гинкас — «Комнату смеха» и «Золотого петушка» — такой странный и тонкий, импрессионистский спектакль, как ожившая картина Пикассо или Модильяни. «Горе от ума» Меньшикова я считаю очень достойным. Хотя, конечно, не Стуруа. [b]— Интересно, вашему мужу было сложно вписаться в нашу действительность (напомним, Джон Фридман — театральный обозреватель «Moscow Times»)? По американским ценностям не тоскует? [/b] — Джон в Москве почти десять лет. Это он настоял, чтобы мы остались здесь, потому что я русская актриса, и чужой язык бы меня сильно ограничил. А если говорить о ностальгии, то он тоскует по пустыне, в которой родился, хотя и любит русскую зиму, не мерзнет и в любые морозы ходит без шапки. Обожает дождь в пустыне после засухи. Там есть такие кусты — грейсвудз, — которые в дождь издают совершенно особенный запах. Он слегка похож только на запах степи, когда по сухой земле начинают бить первые капли дождя. Я ведь родилась в Донбасской степи. [b]— Надо же, два вольных «дикаря» нашли друг друга в Москве. А вы что вспоминаете из своего детства? [/b] — Мама говорила, что я все время рисовала терриконы — такие кучи угольной породы. Все мое детство — это степь, терриконы, пыльные заносы, снежные бури, когда черным от угля снегом наш дом заносило по самые окна. Утром встаешь — и темно. Я была в детстве совершенно неуправляема — с другом змей ловили палками в степи, листья курили, словом, вели такой томсойеровский образ жизни. [b]— А вы шахтеров понимаете, когда они бастуют? [/b] — Головой понимаю, что их уголь не нужен, и держаться за эту работу глупо. Но я вспоминаю, что у нас в поселке каждую неделю хоронили человек по пять. Мой папа, спасатель, потом главный инженер, много раз бывал в завалах, спасал шахтеров. И до сих пор ему снится, как они там ползали с отбойными молотками и черными лицами — у него жуткая ностальгия. И я понимаю, что эти люди настолько любят риск, эту романтику, выражающую суть их мужской натуры, что, бедные, даже не хотят понять, что их уголь никому не нужен. [b]— А как отнеслись родители к желанию дочери стать актрисой? [/b] — Я с самого детства устраивала всякие штучки. В девять лет сыграла в пионерлагере Бабу-Ягу. На спектакле у меня был седой парик, черный грим, красные брюки-клеш, горб, какие-то фонарики над глазами, в руках шарики и зонтик. Дело было в Анапе, вечером, сияли звезды, в двух шагах море. И я в экстазе влезла на фонарный столб и оттуда продолжала свою роль. И поныне, приезжая туда, смотрю на этот столб и не понимаю, как я залезла, ведь в руках у меня были шарики и зонтик. Но этот экстаз помню до сих пор. [b]— А когда приходит профессионализм, когда вся роль просчитана, остается место для такого экстаза? [/b] — Все расчеты относительны. На спектакле чего только не бывает. Однажды нас всех вообще электричество било на сцене. Причем фактически смертельное напряжение. На одном спектакле я выходила с микрофоном в одной руке, а другой взялась за железную ручку. И меня заколотило так, что я увидела белый коридор. Мой партнер Витя Матвиенко все понял и буквально вышиб у меня микрофон. А потом так било всех по очереди. Последним был Саша Головко — но он из Сибири, так и допел под напряжением. А зрители ничего не поняли. Рядом с Джоном, который был ни жив ни мертв, сидела одна знаменитая критикесса и восхищалась нашей темпераментной игрой. [b]— Как вам кажется, Елена Майорова не против того, что вы играете роль Тойбеле? [/b] — Мы были с Леной знакомы, она тоже играла у Гинкаса и однажды пришла на «К.И.». Она рассказывала мне, как трудно и мучительно репетируются «Три сестры». Я считаю, что самая мощная работа там — у нее. Она там безумно красивая, с огнем в глазах. Когда ее Маша, в элегантном синем платье, начинала кричать, рычать, меня охватывала дрожь. Она была не просто исполнительницей роли, она как будто была на связи с чем-то высшим. Если честно, год после смерти Лены, когда я ввелась на эту роль, оказался для меня очень трудным. И меня не покидают мысли о том, как она ушла... Каждое свое движение на этой сцене я посвящаю ей. И конечно, в эту роль надо было войти так, чтобы не сойти с ума, чего я всегда очень боюсь. А мне настолько быстро приходилось вводиться в спектакль, что роль начала брать верх надо мной, как-то влиять на мою жизнь. И тут мне очень помог Джон, который сказал: «Хватит со мной репетировать. Я ведь живой человек. У тебя получится гораздо лучше, если ты будешь все воспринимать на расстоянии». Поскольку режиссер мне таких слов не говорил, эта фраза мне очень помогла. Мне удалось не стать Тойбеле, а как бы состоять с ней в диалоге. [b]— Мне кажется, спектакль «К.И. из «Преступления» каждый раз очень страшно начинать — эти зрительские лица в двух шагах от тебя, эта необходимость кого-то втаскивать в действие. А нас ведь приучили к понятию четвертой стены.[/b] — Правильно кажется. В «К.И.» я вхожу, как в клетку с тиграми. Но я обожаю эту клетку. Этот страх — на грани радости. Ты не знаешь, что сегодня произойдет, но что бы ни произошло — другого не будет. Все зависит только от тебя и от зрителей. Ты раскрываешься перед ними, ты впускаешь их в себя, и начинается процесс или созидания, или борьбы, или отрицания. [b]— Вы не могли бы немного рассказать о судьбе этого спектакля. Он ведь покорил много стран, хотя там и языка не знают, и Достоевского не все читали.[/b] — Не все. В Европе я играю так называемый английский вариант — процентов двадцать текста по-английски. Тем более что Катерина Ивановна щеголяет своим высоким происхождением, так что ее владение языками оправдано. Первой страной была Финляндия. Меня убеждали, что финны холодные и вряд ли вообще способны на какие-то эмоции. А там рыдал весь зал. На спектакль ломились так, что из минкульта Финляндии попросили сыграть дополнительно. Затем дважды была Швеция, а потом центр Гротовского в Польше. Там первую часть я играла на улице: мостовая, готический собор сзади, какая-то живописная польская помойка и жилой дом, падал снег. Некоторые фразы я произносила по-польски. На первое представление пришла какая-то толстенькая полька, уселась посреди мостовой и стала меня перебивать буквально на каждой фразе: «Я не понимай по-русску». В результате она стала у меня Амалией Ивановной, и моя задача была не дать ей играть за меня и перебивать, ловить ее еще на вдохе. До конца спектакля у нас шла борьба, и зрители, конечно, все поняли. В финале она плакала, Гинкас выводил ее на поклоны, как звезду спектакля. Потом она призналась, что пришла специально, чтобы испоганить спектакль. Но мы в ней что-то перевернули. В Авиньоне я сыграла 10 спектаклей подряд — французский вариант. Нет более откликающейся публики, чем там. Все мои провокации встречались на ура, они хохотали, готовы были на все, лишь бы их включили в действие, ходили за мной веревочкой, садились на пол. Словом, это была совершенно неуправляемая толпа, которая жаждала общения. Недавно мы возили «К.И.» в Грузию. Для меня это было совершенно особое событие — я обожаю Стуруа, считаю его театр лучшей труппой в мире, а грузины такие талантливые зрители! Мне после спектакля один режиссер подарил фонарик, с которым прошел всю войну. Он сказал: «Вы — свет, и должны это знать». Мы жили в семьях (гостиницы забиты беженцами). Из окна были видны потрясающей красоты горы. Когдато они были зеленые, но все деревья обрубили, чтобы чем-то топить, и теперь горы лысенькие, хотя все равно красиво... [b]— Вы прошли через столько режиссерских рук, поработали со многими нашими экспериментаторами и «провокаторами»: Гинкас, Мирзоев, Абдрашитов...[/b] — У каждого режиссера свой жанр, и я должна его освоить. Гинкас, если сравнивать его с композитором, — Шостакович или Шнитке, его «музыка» идет вразрез с каноном. Мирзоев — это скорее сочетание какой-то восточной мистической ритуальной музыки с древнерусским языческим пением. Львов-Анохин, наверное, Гайдн — у него есть стремление к гармонии, он не признает пошлости, фальши, любит чистоту и простоту. Абдрашитов — это такой шестидесятник, интеллектуал-физик, очень честный человек. Я не знаю, насколько сегодняшнее время его, но он очень искренне его слушает. Правда, у него получаются немножко многозначительные акценты, я бы их стирала, давая зрителю больше свободы. Но я пока не режиссер.

Новости СМИ2

Алиса Янина

Анти-Грета: у экоактивистки появилась конкурентка

Виктория Федотова

Не портите блинами на кефире ваши отношения

Анатолий Горняк

«Географ глобус пропил»: за что уволили трудовика

Дмитрий Журавлев, политолог

Можно ли считать Эрдогана другом

 Александр Хохлов 

Каждый мужчина должен уметь стрелять

Георгий Бовт

Как высокие налоги мешают нам жить

Мехти Мехтиев

Работы много, народу мало

Солнечное угощение

Талантливый модельер строит успешный бизнес

Любимое варенье писателя

Больше читайте о разных странах и народах