Жизнь в кольце у смерти

Общество

Дети войны… Это понятие знакомо нам по фильмам и книгам, повествующим о событиях 60-летней давности.У одних от него сжимается сердце, у других оно не вызывает никаких эмоций: учил, знаю, это было еще в прошлом веке.Сегодня самым маленьким детям ТОЙ, Великой Отечественной войны, уже под семьдесят. И сегодня, в дни, когда отмечаются 59-летие снятия блокады Ленинграда и 60-летие Сталинградской битвы, повзрослевшие дети рассказывают о том, что пережили сами.10 лет было Олегу Вениаминовичу Толченову, когда его эвакуировали из осажденного Сталинграда.12 – Тамаре Романовне Грачевой, выжившей в блокадном Ленинграде.Послушайте их.И не забывайте о детях войны.Ни бывшей, ни нынешней. Двор трехэтажного дома на Конной, 28, шелестит зеленью, дающей прохладу от жаркого июньского солнца. Наконец школьники получили право на законный отдых! Все мысли Тамары, благополучно окончившей четвертый класс, только о деревне. К бабушке, в Новгородскую область, уже уехал ее младший брат.Бегает там с дружками на речку, даже завидно! Сама Тамара присоединится к нему только 22 июня. Как раз мама Евдокия Ивановна, кондуктор трамвая, получит зарплату, и… прощай, любимый Ленинград, до самой осени! В день отъезда Тамара проснулась очень рано. Вдруг зашипел черный репродуктор, и она, как и миллионы советских граждан, услышала самые страшные в жизни слова — началась война.– Я помню, как изменилось лицо мамы, — рассказывает Тамара Романовна Грачева, — она вдруг схватилась за голову, опустилась на стул и зашептала: «Надо отправить тебя в деревню». Не знаю, почему я подошла к ней, обняла и решительно сказала: «Без тебя никуда не поеду!» За несколько дней город изменился до неузнаваемости. Повсюду серьезные, озабоченные лица. У магазинов и на рынках выросли очереди.Скупалось все, что можно долго хранить.Делали запасы и мама с Тамарой. С Конного рынка они носили муку, крупы, соль. Приходя домой, сразу бросались к репродуктору. Но из той самой «тарелки», из которой Тамара так любила слушать музыку и развлекательные передачи, теперь шли неутешительные сводки. Фашисты берут город за городом, стремительно приближаясь к Ленинграду… Началась подготовка к обороне.По улицам шли солдаты и добровольцы, грузовики везли противотанковые «ежи», а в небе появились большие аэростаты.— Когда я впервые услышала выстрел, не помню, — говорит Тамара Романовна, — а вот взрыв помню точно. Немецкая авиация разбомбила Бадаевские продуктовые склады. Сначала в небе раздался страшный рокот, а затем, раскаты, как при сильнейшей грозе. После бомбежки все бросились туда. До сих пор перед глазами текут «речки» патоки, которую люди собирали кто во что мог… С июля артобстрел и бомбардировки стали регулярными. Каждый выстрел, каждая воздушная тревога означали, что по их окончании на улице будут лежать изувеченные трупы, а к горящим, как факелы, домам с воем понесутся пожарные машины.Как-то поздним вечером, когда Тамара уже легла в кровать, раздался страшный свист. Секунда — и вокруг все затряслось от мощного удара. Стена за спиной девочки «поползла», и она тут же была засыпана обломками. Мать бросилась разгребать завал. Только это и спасло девочку от удушья.В память о том страшном случае у Тамары Романовны на голове остался шрам.Но страшней бомбардировок был голод. Он начался очень быстро. 8 сентября немцы захватили Шлиссельбург – последнюю возможность сухопутного общения с Большой землей. Кольцо вокруг города сомкнулось. Началась блокада. Запасы еды таяли на глазах.По продуктовым же карточкам выдавались жалкие крохи. Уже в ноябре хлеба отпускалось строго по 250 граммов на взрослого и 125 на ребенка. А по мясным талонам давали «нечто», напоминающее сало. Когда в доме кончилась последняя пачка крупы, мама взяла швейную машинку и ушла на Овсянниковский рынок. Вечером в доме была буханка черного хлеба. Такие походы на рынок стали частыми. В хлеб и макароны превращались мамины украшения, одежда и другие ценные вещи.Но вскоре не стало и их.Теперь суточный рацион был примерно таким. На завтрак — кипяток и «солдатики» (обжаренные в «сале» маленькие кусочки хлеба с солью).На обед ели «студень». Не из мяса, конечно, а из столярного клея. Его разводили в воде, варили и оставляли остывать в тарелке. Он застывал, и только тогда его можно было есть.Иногда «студень» заменяли лепешки из горчицы. Готовить их было намного сложнее и дольше. Горчицу вымачивали дней по десять, затем сливали воду и придавали форму. Лепешки были горькие, и редко удавалось съесть их больше двух штук. На ужин – опять «солдатики» и кипяток.…Как-то утром мама ушла за хлебом. К обеду она не вернулась. Не пришла она и вечером. Тамара гнала от себя плохие мысли, но… Она не раз видела, как люди падали на улицах. Истощенные голодом, они медленно шли и, вдруг оседали на землю, чтобы больше уже никогда не подняться. Скрючившийся человек, лежащий на снегу, был настолько привычным явлением, что на него никто не обращало внимания. Тамара осталась одна в городе, где никто не приедет на помощь, потому что всем она нужна самим.Прошло несколько дней. Надо было идти за хлебом. Надев теплые рейтузы, плюшевое пальто и шапкуушанку, Тамара осторожно, чтобы не упасть от слабости, направилась к продуктовой палатке. Вот он — хлеб.Черные аккуратные кирпичики. За несколько дней дадут много! И вдруг… сильный толчок – и вожделенное лакомство кто-то вырвал. Перед ней — подросток. В глазах – ничего, кроме звериного голода. Он начинает жевать ее хлеб. «Отдай!» — голоса девочки почти не слышно. «Отдай!!!» — два худых тела начинают кататься по земле. То, что ей удается отнять, она сразу сует в рот. Домой Тамара вернулась без еды и без талонов.…Булочка. Поджарая и покрытая сахаром. Чья-то рука протягивает ее Тамаре. Желудок, который, казалось бы, уже не чувствует ничего, вновь начинает болеть. Она тянет руку навстречу, но взять булку не получается… Галлюцинации шли уже несколько дней. Тамара лежала в своей постели, не в силах даже повернуться.Ее ждала верная смерть. Но она ее уже не боялась. Наоборот, радовалась — кончатся все мучения. И вновь к ней тянется рука. «Тамара, съешь это…» Голос знаком. Это же соседка, тетя Паня! Неужто, опять видение? А может, она пришла ее убить? Губы ощущают вкус пищи… Затем кто-то берет ее на руки и несет в другую комнату… — Тетя Паня дала мне две брюквы, — рассказывает Тамара Романовна, — когда я их съела, то куски были заметны на животе — настолько я истощала! Затем она меня подстригла, помыла и переодела. Оказалось, я была нужна ей, чтоб сидеть с ее больным сыном . Так я осталась жить….Потом Тамару послали учиться на монтера— спайщика. «Кабель от бомб рвется часто. Нужны специалисты» — объяснили в райисполкоме, когда она пришла проситься на работу. Часто приходилось лезть в колодец, взбираться на столбы, и все быстро…Хорошо рядом есть Коля. Все терпеливо объяснит, всему научит.– Ну давай Тамарка, лезь в колодец,— широко улыбается Николай и ставит задачу: скрепить десять пар кабеля. Девочка скрывается в темном колодце. Загудел паяльный прибор.Готово. Даже быстрее чем, надо. Вот Николай обрадуется! – Николай, Нико… Наставник лежит на снегу. По виску течет кровь...Она так увлеклась, что даже не слышала воздушную тревогу! После гибели Николая Тамара стала работать на участке одна. Помимо починки телефонов и проводов у ней, как бойца МПВО была еще одна обязанность — собирать в городе трупы.– Город был ими буквально завален, — вспоминает Грачева, — тело зацепляли крюками, затаскивали на фанеру. Затем «груз» тащили в больницу имени Куйбышева. А оттуда их уже везли хоронить на Пискаревское кладбище. Мой участок был — площадь Московского вокзала, часть Невского проспекта, улица Куйбышева и частично улица Восстания.Вообще старались по два трупа вынести, хоть и тяжело было… – Тамара Романовна, — не удерживаюсь от вопроса, — вам тогда было всего 13 лет! Совсем ребенок! Страшно-то хоть было? Или к смерти уже привыкли? – Страшно не было. И к смерти мы все тогда привыкли. И к чужой, и к своей. Каждый знал, что может погибнуть от бомбы или голода. Дети взрослели очень рано. Лучше всего об этом сказал поэт: «В блокадных днях мы так и не узнали, меж юностью и детством где черта. Нам в 43-м выдали медали, и только в 45-м – паспорта».– А было в это время хоть что-то хорошее? Или только кругом смерть да разруха? – Иногда даже и смеяться приходилось… Тамаре пришлось чинить телефон в доме высокого военачальника. Его жена надменно оглядела девочку: «Что ты так наследила в комнате?! Делай быстрее!» Надо было лезть по стремянке, и Тамара попросила хозяйку подстраховать. Когда работа была выполнена и девочка начала спускаться, хозяйка отпустила лестницу и ушла. В следующее мгновение раздался сильный грохот. Это Тамара вместе с лестницей упала на шикарную стеклянную полку с дорогой посудой. Глядя на хозяйку, причитавшую над горой осколков, Тамара хохотала.…«Мама!!!» — «Тамара, дочка!!!» Тамара бросилась на шею матери. О том, что мама жива, девочка узнала случайно, от бывшего управдома.Оказалось, мама и вправду упала на улице, но, на счастье, перед санитарной машиной. Потом она работала в больнице и думала, что Тамары давно нет в живых.– 18 января 1943 мы узнали, что войска Волховского и Ленинградского фронтов соединились,— рассказывавет Грачева. — И хотя до полного снятия блокады был еще почти год, чувства, которые мы испытывали, невозможно предать. Это было самое настоящее счастье.После войны Тамара Романовна осталась работать на Центральном телефонном узле. В конце 40-х она всерьез увлеклась альпинизмом. Тамара Романовна просто влюбилась в горы. Она покорила Эльбрус, Казбек, восходила на Домбай. В одной из экспедиций она встретила своего будущего мужа Вадима Грачева.Вскоре они поженились. Муж был военным, и с ним пришлось объездить чуть ли не всю страну. В столице супруги с 1965 года. В этом году они отметили золотую свадьбу, на которую собралось все их большое семейство — дети Дмитрий и Татьяна, внуки Анна, Катя, Виталик и Ксюша, и правнучка Катюша, любимица Тамары Романовны.— Две радости сейчас в жизни, — признается Грачева, — возиться с Катюшей и заниматься общественной работой, ведь я — председатель Совета блокадников Ленинграда Северо-Восточного административного округа.На 59-летие снятие блокады Тамара Романовна приедет в свой город. Первым делом пойдет на Пискаревское кладбище, а затем, как обычно, пройдется по памятным местам. Зайдет на Боровую улицу, 33, где они жили до 1937, на Греческий проспект, и, конечно, на Конную, 28, к дому, где в тот жаркий июньский день под окном так нежно шумели деревья…

Google newsGoogle newsGoogle news