Особенной загадкой была повседневная жизнь советских людей. Редкие зарубежные гости, каким-то чудом попавшие в столицу Союза в 1939 году, были поражены метаморфозами, которые происходили с нашими дамами в театрах. Трудно было понять, почему москвички приходят в театр в калошах или устрашающего вида ботах? Причем по фойе театралки разгуливали уже во вполне приличных туфельках, оставляя страшилища в том самом месте, с которого, по мнению Станиславского, и начинается театр – на вешалке.Дело в том, что «выходные туфли» служили для москвичек не столько обувью, сколько украшением. Это обстоятельство усугублялось еще и тем, что в январе 1939-го «родное советское правительство» резко вздернуло цены на одежду и обувь.Вот москвичи и нашли выход: на улицах появилось множество прохожих, щеголявших летом в резиновых тапочках, а зимой – в валенках с калошами или ботах типа «прощай молодость».По этому поводу неунывающий московский люд даже сложил песню «под Утесова»: Как много девушек в калошах, Как много в рваных башмаках! Но лишь одна мой сон тревожит, Что на высоких каблуках!..Распевать эту песенку в публичных местах было, разумеется, небезопасно. Да и на деле все было не так уж смешно. Девушки-служащие получали в среднем 150–180 рублей.Приличные туфли стоили не меньше двух сотен; крепдешиновое платье – мечта каждой домохозяйки – столько же, еще две сотни нужно было отдать за кожаную сумочку, да и шелковые чулки тянули на добрую сотню… Поэтому неудивительно, что в конце 1930-х москвички относились к одежде и обуви не просто бережно, а трепетно. Многие предпочитали сидеть месяцами на хлебе и воде, чтобы появиться в обществе в подобающем виде! Между тем в городе была целая сеть «закрытых» магазинов, спецраспределителей и столовых, обслуживающих партийное и советское начальство. Все это знали, но не все воспринимали по-философски спокойно. В конце 1930-х в Москве увеличилось число самоубийств среди молодежи. Летом 1939-го отравилась Зинаида М. Девушку нашли в ее комнате, в коммуналке. В старом шкафу висело новое платье, а в буфете было лишь несколько кусочков сахара, 2–3 заварки чая и черствая краюха хлеба. У аккуратно застеленной постели стояли старые тапочки, а на столе лежал раскрытый дневник, на последней странице которого было написано: «Где взять деньги?!» Предсмертная записка была еще короче: «Будьте вы все прокляты!» Сотрудники треста, где работала самоубийца, провели собрание, на котором гневно осудили поступок комсомолки, назвав покойную «нытиком, которому ничего не оставалось, как отравиться». Ведь недаром главный безбожник страны и один из идеологов новой жизни Е. Ярославский писал, что самоубийцами могут быть лишь «слабонервные, слабохарактерные, изверившиеся в мощь и силу партии люди…»