А завтра была война: начало Великой Отечественной глазами 20-летней московской студентки

История не спорит только с фактами, в том числе — воспоминаниями свидетелей тех или иных событий. Сегодня, в День памяти и скорби, мы публикуем воспоминания о начале войны москвички Ирины Кошелевой. Эти записи показала редакции ее дочь, историк Ольга Евгеньевна Кошелева, прекрасно понимающая значение подобных свидетельств. К сожалению, воспоминания пришлось несколько сократить, но мы постарались сделать это максимально корректно. Очень жаль, что Ирина Владимировна не дожила до этого момента...

Воспоминания Ирины Кошелевой распадаются по дням, как по страницам дневника. По сути, он перед вами и есть. Она помнила эти страшные дни в подробностях, и сегодня, читая эти искренние строки, иногда видишь их ожившими — как в кино...

Ирина Кошелева в 90-летний юбилей / Фото: Из архива семьи Кошелевых

22 июня 1941 года

Завтра, 23-го, последний экзамен. Сдаем курс зарубежного искусства Тарабукину. Небольшого роста, пожилой, изрядно располневший добродушный профессор напоминал мне сэра Пиквика. На занятиях он показывал слайды и рассказывал о Тициане или Ван Дейке так, как рассказывают детям сказки. Утром 22-го я еду на троллейбусе № 5 в Музей изобразительных искусств, чтобы еще раз пройтись по его залам, постоять у любимых мной импрессионистов. На улице Герцена в полупустой троллейбус вскакивает молодой человек и кричит: «Слышали?! Война!».

23 июня

Экзамен сдан. Окончен 1-й курс.

У входа во ВГИК появилось большое объявление — призывают всех комсомольцев явиться в Райком комсомола. 25-го в Райкоме говорят, что все, кто хочет помочь Родине, завтра должны прийти к 8 часам утра, взяв с собой смену белья, кружку, ложку, еды на одни сутки и предупредив родственников, что писать с места нашего пребывания нельзя будет, чтобы не беспокоились.

Куда и зачем поедем, не говорят, но мы будем выполнять важное задание для обороны страны. Я патриотка, я хочу помочь своей Родине.

26 июня

В 8 утра нас сажают в автобусы. Их много, 20 или больше. И нас много. Но я не вижу никого с моего курса и вообще не вижу никого из знакомых вгиковцев. Я попадаю в автобус с группой учащихся балетной школы Большого театра. Мы едем несколько часов по Минскому шоссе, затем по проселочной дороге до деревни.

Здесь мы высаживаемся. Нас переписывают, создают два отряда, назначают командиров. Руководит всем офицер, уже немолодой, симпатичный. Нас расселяют по крестьянским избам по несколько человек. Через час все должны собраться у правления колхоза. Здесь нам объявляют, что мы будем создавать очень важное оборонное сооружение — противотанковый ров. Нас ведут на место строительства. Это близко от деревни. Контуры рва уже намечены. Ширина его больше длины самого большого танка, то есть метра четыре-пять, и глубина должна быть до четырех метров. На метр-полтора он уже выкопан, видимо, землечерпалкой или какой-то другой техникой.

Нам объясняют, что слева в нескольких километрах город и железнодорожная станция, от нее начинается ров, а справа, недалеко, проходит шоссейная дорога, но ров уходит за нее. Там будут работать другие отряды. И мы создадим непреодолимую преграду для вражеских танков, если вдруг они дойдут до этих мест, что маловероятно. Еду мы должны готовить сами, хлеб будут привозить. Нам выдают каждому какое-то количество крупы (пшено и гречка), мясные консервы.

Конец июня

Мы работаем с раннего утра до позднего вечера с перерывом на обед, копаем лопатами и выбрасываем землю наверх. Но это можно было делать первое время, пока не углубились настолько, что добросить до края рва уже не хватает сил, и земля сыплется обратно на голову. Тогда привезли носилки, сделали в нескольких местах боковые сходы. Одни наполняли носилки, другие поднимались с ними наверх. В основном в отряде были девушки.

В Москве собирались наспех, не зная, куда и зачем мы едем (это была государственная тайна), не все взяли с собой запасную пару обуви, многие были в босоножках. А через два-три дня нашего упорного труда на почве показалась вода, и чем глубже мы копали, тем больше она прибывала. Большинство работали босыми, благо погода была теплая. В некоторых избах хозяйки готовили еду для своих постояльцев и сами питались вместе с ними. Другие, не имея ни сил, ни времени на готовку, ели хлеб и консервы. Многие болели. После работы прежде всего интересовались сводками с фронтов. Наши отступали с тяжелыми боями на всех направлениях, фронт продвигался вглубь страны.

На вопрос, какой ближайший город к их деревне, хозяйка ответила: «Дорогобуж». Другая женщина на тот же вопрос ответила: «Гжатск» (ныне — Гагарин. — «ВМ»). Видимо, мы были где-то между ними.

Однажды утром раздались взрывы, затем широкой полосой взметнулось на горизонте зарево пожара и поднялись клубы черного дыма. Немцы разбомбили железную дорогу, станцию, забросали город зажигалками, отчего возник ли многочисленные пожары. Самолеты пролетали над нами довольно часто. Мы не умели еще отличать по звуку мотора своих от вражеских, да и не предполагали, что они могут летать над нашими головами, пока однажды в яркий солнечный день внезапно появившийся самолет, спустившись довольно низко, пролетел вдоль нашего рва и дал пулеметную очередь. Это было так неожиданно, и мы были еще совсем неопытные, и потому никто даже не присел; стояли, разинув рты, и смотрели на самолет. Пули легли по краю насыпи и никого не задели. Видимо, летчик не старался поразить цель, а хотел просто попугать.

Вечером бывший при нас младший лейтенант инструктировал нас, как надо вести себя в подобной ситуации. Надо лечь и прижаться к земле. В нашем варианте надо было лечь в воду, а сменной одежды у нас не было. И были мы полуголодные и измученные непосильным, непривычным трудом.

Начало июля

В один из дней два бомбардировщика сбросили бомбы над участком рва, который тянулся по другую сторону шоссе. Там были и убитые, и раненые. После этого поступило распоряжение работать в ночное время, а днем отдыхать. Ночи были светлые — июль, но вода под ногами становилась холодной и была уже выше щиколотки. Все поголовно были больны. Отсутствие связи с внешним миром, невозможность бросить все и уехать, ибо транспорта никакого, где мы находимся — неизвестно, клеймо дезертира и возможное наказание — все это приводило к состоянию обреченности и безнадежности.

Особенно невыносимо тягостно стало после того, как очередной мессершмитт сбросил листовки, текст которых составил какой-то русский «грамотей», и в нем в бездарной, пошлой форме содержался тот смысл, от сознания которого работа наша становилась еще более утомительной. Содержание листовок было таково:

«Милые дамочки,

Не копайте вы эти ямочки,

Все равно наши танкочки

Перепрыгнут ваши

ямочки», — Вот так!

Однажды я проснулась от непонятного странного гула, доносившегося откуда-то очень издалека. Он не прекращался ни днем, ни ночью и становился все громче. Утром появился тот пожилой офицер, который привез нас сюда. От него узнали, что это идет бой под Смоленском, и он объявил день отдыха. Это приятное и желанное распоряжение поселило, однако, в сердце тревогу. Мы научились отличать по звуку немецкие самолеты от наших. Но наших совсем не было, немецкие большими группами пролетали над нами в сторону Москвы и потом возвращались обратно. Мы знали из сообщений по радио, что ни один вражеский самолет не прорвался к Москве.

Ирина Кошелева в молодости, дата съемки неизвестна / Фото: Из архива семьи Кошелевых

Наша оборона была надежной. Взрывы бомб раздавались то справа в городе, то слева вдоль шоссе. На следующий день велено было всем собраться у правления колхоза. Добрый, симпатичный пожилой человек в военной форме (запомнилось страдальческое выражение его лица) долго не мог начать говорить. Наконец, он собрался с силами и сказал примерно следующее: «Ребята, обстановка на фронте осложнилась. Наши сражаются за Смоленск, немецкие войска могут оказаться здесь. Вы должны срочно отсюда уйти. Транспорта у нас нет, организованно увести вас нет возможности». В общем, это звучало как «Спасайся, кто может!».

Нам предложили разбиться на небольшие группы по 6-8 человек и идти в сторону Москвы, но не по шоссе, а вдоль него лесами, стараться не привлекать внимания и не задерживаться. В моей группе было шесть человек: два мальчика, девочка из балетной школы и две незнакомые мне девушки, но их я не помню.

20 июля

Два или три дня мы шли пешком до Можайска. (...) Совершенно не помню, как нам удалось кого-то разжалобить и, несмотря на запреты, оказаться в кузове грузовика. До Москвы нас подвезли. Большую часть пути мы лежали, накрытые брезентом, в страхе, что может быть проверка. Не помню, как я оказалась дома. (...)

22 июля

В Москве почти ежедневно были военные тревоги. Во время тревоги, когда улицы пустели, я рвалась выйти из дома, хотелось видеть небо. На улице мне было менее страшно, а в здании удручало сознание того, что надо мной несколько этажей кирпича и балок. (...) Ровно через месяц после начала войны отец пошел по делу к знакомому художнику, жившему в большом новом доме на углу Каляевской и Оружейного переулка. Он взял меня с собой. Тревогу объявили, когда мы были в нескольких шагах от дома. Мы вошли в подъезд и стали подниматься по лестнице. Навстречу нам спускался человек, к которому мы шли. Он предложил нам пройти с ним в бомбоубежище, так как он дежурный и обязательно должен быть там, а после отбоя мы поднимемся к нему в квартиру.

Подвал, куда мы спустились, был большим и весь заставлен скамейками, лежаками, между которыми, опираясь на них, лежали доски. Народу собралось много, в основном женщины с детьми, спустившиеся с верхних этажей. Это было единственное бомбоубежище, которое я посетила за время войны. Прошел час и более, но отбоя не было. Иногда можно было слышать глухие выстрелы зениток.

Время от времени приходили дежурные с информацией о том, что происходит за стенами здания. Сказали, что прорвался один самолет, наши поймали его прожекторами, и по нему бьют зенитки. И вдруг раздался оглушительный взрыв, казалось, что содрогнулась земля; здание вздрогнуло, но осталось цело. Когда мы вышли после отбоя на улицу, уже светало. Бомба прямым попаданием разрушила здание гостиницы «София» на площади Маяковского.

В других местах города, как говорили, было сброшено еще три бомбы. Это была первая бомбежка Москвы. На следующий день бомба упала на здание театра Вахтангова, и погиб мой любимый актер Куза, дежуривший на крыше театра. Постепенно к бомбежкам привыкли; они были если не ежедневно, то очень часто и всегда в одно и то же время, так что можно было спланировать свои дела.

Август

На фронтах наши войска по-прежнему отступали. Продукты теперь выдавали по карточкам, магазины были пусты. Карточек у нас не было, оставалось немного какой-то крупы. Отца в Москве не было, он занимался маскировкой военных заводов в городе Горьком. Мама что-то продала и выручила какую-то сумму денег, но в магазинах, кроме крабовых консервов и плиток шоколада, купить было нечего. Этим мы и питались. Хлеб покупали на рынке. Уже вовсю шла эвакуация. Мне пришла повестка из ВГИКа с сообщением о том, что институт эвакуируется в Алма-Ату. (...) Я не поехала. Дни шли за днями, пустые, тревожные, безрадостные.

16 октября

В этот день фашистские войска прорвали фронт на ближайших подступах к Москве, и весьма вероятным было вторжение их в Москву. Они взяли город в полукольцо и были в 30-40 километрах от него. Естественно, началась паника.

Отец прислал мне доверенность на получение его зарплаты в каком-то отделе Министерства вооружения, и я утром 16 октября, ничего не подозревая, отправилась получать эти деньги. Выйдя на улицу Горького, я поняла, что происходит что-то необычное. Масса машин (легковые и грузовые) ехали с нагруженным верхом в одном направлении от Белорусского вокзала к центру, в том же направлении шли люди; одни везли пожитки в детских колясках, другие несли их в рюкзаках и сумках.

Ирина Кошелева с родителями. Съемка 1937-1938 гг. / Фото: Из архива семьи Кошелевых

Когда я разыскала здание министерства и спросила, как пройти в бухгалтерию, на меня посмотрели как на сумасшедшую. Какая бухгалтерия? Все закрыто, никого нет. И министерства тоже нет. Несколько человек выносили из здания коробки и ящики из письменных столов с бумагами и кидали их в огромных размеров костер, который полыхал посреди двора. (...) До поздней ночи мы с соседями сидели на кухне в тревоге. Известно было, что многие «стратегические объекты» были заминированы и должны были быть взорваны в случае оставления города.

Но настал следующий день, и... ничего не произошло. Через день или два в Москве появилось много военных в непривычной для нас форме — белая дубленка, перехваченная поясом и портупеей через плечо, теплая шапка и, не помню точно, но, кажется, валенки. Это были вовремя подоспевшие войска из восточных районов Сибири. Они-то и спасли Москву. Немецкое командование, предполагая, что Москва хорошо укреплена и будет отчаянно защищаться, решило остановиться в своем продвижении, чтобы собрать больше сил, перегруппироваться, довооружиться. Этих двух-трех дней хватило и нашему командованию, чтобы собраться с силами.

СПРАВКА

Ирина Владимировна Кошелева (урожденная Тарасова) родилась в Москве 29 ноября 1921 года, в московской семье. Отец — архитектор, мать — частный преподаватель английского. Окончив школу, в 1940 году поступила во ВГИК на сценарное отделение. Война прервала ее обучение, вернувшись из эвакуации, Ирина поступила в МГПИ имени Потемкина на филологический факультет.

По окончании вуза некоторое время работала в школе преподавателем русского языка и литературы, вышла замуж в 1950 году за Евгения Ивановича Кошелева, работавшего на учебной киностудии ВГИКа, в 1952 году родила дочь. До пенсии работала на кафедре русского языка и литературы во ВГИКе, преподавала там русский язык для иностранцев. На пенсии написала книгу воспоминаний. Умерла 2 декабря 2016 года.