«Хозяину не сболтни»: как в Троицком округе воровали сусальное золото полтора века назад

На трактирную стойку ложится обрезок фольги. Клиент шепчет: «Хозяину моему не сболтни!» Такое бывало в Троицком округе, где полтора века назад промышляли выработкой сусального золота

Мы продолжаем цикл о ремеслах, которыми в последней трети 19 века кормились в подмосковных селах, сейчас эти местности входят в черту столицы. Наш источник — многотомный «Сборник статистических сведений по Московской губернии» (1879–1883). Авторы, как заправские этнографы, ездили по селам, разговаривали с крестьянами, записывали термины и зарисовывали орудия труда. В 1880 году (том VI, выпуск II) вышел очерк Ивана Боголепова (1851–1911) о тех, кто производит сусальное золото.

Выпал жребий быть чистым

Сусаль — это тончайшие листы металла (в Московской губернии работали в основном с золотом). Сильно дыхнешь — улетят, тронешь пальцем — замаслятся, начнешь протирать — порвутся. Производить их в жилой избе, где бегают дети, дымит печь и валит пар от горшка со щами, было невозможно. Поэтому для работы всегда строили отдельную мастерскую. Переступив порог такого помещения, Иван Боголепов приятно удивлялся: «Чистота, какая совсем необычна для крестьянских изб Московской губернии». Увы, втянув ноздрями воздух, столичный гость невольно морщился: ведь окна никогда не открывали, опасаясь ветра и мух. А потеть мужикам (женщины в промысле не участвовали) там приходилось неслабо!

Хозяин мастерской привозил от московского заказчика ленты толстой фольги из золота 94–64 пробы шириной в вершок (4,4 сантиметра) и длиной восемь вершков (35,6 сантиметров). Весила заготовка 7 золотников (в каждом — 4,2 грамма, итого 29,4 грамма). Ее резали ножницами на кусочки шириной не более полувершка (около 2 сантиметров) — они назывались жребиями.

Раззудись, плечо

У каждого мастера на наковальне лежала книжка — листки из оболочки от бычьей или телячьей печени, переплетенные в телячью кожу. Она позволяла одним ударом расплющивать целую сотню металлических кусочков: золото к пленкам не прилипало, а упругая обложка предохраняла от лишних деформаций. Поддев ножом жребий, мастер вкладывал его между страничками. И, вскидывая молот на высоту плеч, полчаса колотил им. Металлический лепесток становился все тоньше и шире, его края все дальше высовывались из книжки. Мастер подсушивал его на печи, разрезал на кожаной подушке надвое и клал обе половинки в книжку, переслаивая пленками. Вторая ковка длилась больше часа. Потом каждый увеличившийся листик снова подсушивали, резали надвое — и снова целый час долбили по книжке.

А всего сеансов было шесть. Продолжительность трех последних не указана, но говорится, что под конец мастер поднимал молот уже «всего вершка на три», то есть сантиметров на 13 от наковальни. Расплющенные золотинки выглядели как дырявые и корявые блинчики. Поэтому в финале мастер придавал им правильную прямоугольную форму и «платил сквозняки». «Платить» (с ударением на первом слоге) означало ставить заплатки, а «сквозняк» в данном случае — это прореха. Операция была столь деликатной, что рабочее место огораживали бумажным заслоном. Все обрезки и крошки тщательно собирали — их возвращали московским поставщикам, а те сдавали их на переплавку. Один золотник заготовки занимал примерно 22,6 квадратного сантиметра. А получалось из него в общей сложности 4 квадратных аршина (1260 квадратных сантиметров).

«Благородный металл пропивают»

Сусальное золото, производимое подмосковными кустарями, шло на украшение церковных иконостасов и киотов (шкафчиков для икон). Отмечалось, что летом продажи идут бойчее. Продукция, выкованная из одной ленты весом в 7 золотников, называлась «передел». Чтобы обработать столько, мастеру требовалось полторы недели при 13–14-часовом трудовом дне. Платили за это 5–6 рублей. Иван Боголепов застал некоторое оживление спроса: еще недавно, в 1876–1877 годах, за передел давали всего 3–4 руб ля. Тогда шла Русско-турецкая война, и, видимо, было не до излишеств. Но мастера помнили времена, когда за передел платили и по 8–9 рублей, и сетовали на то, что «не проявляется уже того стремления к церковному благолепию».

А работая с золотом, особенно горько думать, что тебе недоплачивают. Хозяева мастерских то и дело недосчитывались пластин дорогого сырья. «Рассказывают, что рабочие приобретаемый ими таким путем благородный металл пропивают в местных кабаках», — записал Иван Боголепов. Но у хозяев не было выбора: соседи не спешили посылать к ним своих сыновей. К учебе на сусальщика допускали мальчиков не младше 12 лет, и длилась она минимум четыре года. Другие промыслы можно было осваивать раньше и быстрее, к тому же на лето отпускали для пахоты и косьбы (сусальщиков держали на работе круглый год, и они сдавали землю в аренду). Вот хозяева и мирились с тем что есть и во время работы не спускали глаз с подручных.

Справка

Из 231 сусальщика Московской губернии больше всего — 48 — приходилось на деревню Горбуново Волоколамского уезда (этот уезд был единственным, где работали и с серебром). На территории нынешней столицы ремесло практиковали в Вороновской волости Подольского уезда (ныне — Троицкий округ), в селах Спас-Купля (15 человек) и Васюнино. На всю губернию насчитывалось три сусальщика-одиночки, и один из них жил как раз в Спас-Купле.

А вы знали?

По одной из версий, слово «сусаль» происходит от древнерусского слова «сусала» (лицо, щеки) — ведь его накладывают на лицевую сторону изделий. Старинное слово сохранилось в диалектах, а также в грубо-просторечном выражении «дать по сусалам».