Главное
Карта городских событий
Смотреть карту
Сторис
Эпоха Старбакс и Макдональдс

Эпоха Старбакс и Макдональдс

Кто придумал Последний звонок?

Кто придумал Последний звонок?

Легендарный «Москвич» вернулся

Легендарный «Москвич» вернулся

Какие города играли роль Москвы

Какие города играли роль Москвы

Кого нельзя сократить?

Кого нельзя сократить?

Отцовство в зрелом возрасте

Отцовство в зрелом возрасте

Судьбы детей-вундеркиндов

Судьбы детей-вундеркиндов

Как рок-н-ролл пришёл в СССР?

Как рок-н-ролл пришёл в СССР?

Где в мире заблокированы соцсети

Где в мире заблокированы соцсети

Как защитить машину от угона

Как защитить машину от угона

Актер хочет страдать

Развлечения
Актер хочет страдать

Он ходил на костылях и мечтал танцевать. Став звездой театра и кино, решил заняться литературой. Издал несколько книг, но полагает, что лучшее, сделанное им в жизни, — это его роли. Его последняя книга — «Таганский дневник. Роман» — открыла глазу постороннего самые потаенные уголки его души.[b]— Зачем вы это сделали? [/b]— спросила его я.— Это попытка быть понятым. Потом, после презентации книги, мне было стыдно. Я говорил журналистам одно, они услышали совсем другое. «Исповедальный стриптиз», «Золотухин душевно обнажается»… Какая-то чудовищная вульгарность восприятия! Переврали в сотый раз историю с Гамлетом… Я начал репетировать роль, когда Высоцкий ее давно сыграл.Вы приходите ко мне, прочитав мои книги, мои дневники по диагонали или, может, вообще не прочитав ни строчки, и потом пишете чудовищные вещи в ваших газетах. А дневники — это ежедневная работа души. И требуют иного прочтения.[b]— Вряд ли ошибусь, если предположу, что большинству читателей интересно в них только то, что касается ваших отношений с людьми, чьи имена столь же известны, как ваше. Или даже, скорее, изнанка этих отношений.[/b]— Это сейчас. А через тридцать лет вся эта пена спадет. И останется биография. Моя, театра, страны. Жизненный опыт одной души. Вы хотя бы это увидели?[b]— Первые и последние страницы написаны совершенно разными людьми. Во всяком случае, людьми с абсолютно разным восприятием жизни.[/b]— Хоть это заметили. И то радует.[b]— Знаете, у меня сложилось ощущение, что мотив написания ваших дневников — попытка освобождения от чувства стыда, преследующего вас в жизни.[/b]— Творчество — это вообще компенсация. В моем случае это компенсация застенчивости. Я с детства очень застенчив. Веня Смехов, например, в пору нашей молодости все звал меня — поедем к Слуцкому, поедем к Эрдману… А я не мог. Мне было стыдно навязывать свою персону этим людям. Я теперь, может быть, жалею... Впрочем, я не смог преодолеть своей застенчивости до сих пор.[b]— Вы? Вы вели себя на презентации как крайне уверенный в себе человек.[/b]— Потому что мы всегда изображаем из себя то, противоположностью чего являемся. Наглец прикидывается скромным человеком. И наоборот. Я стараюсь публично не выказывать степень своей робости и уязвленности.[b]— Вам это удается. Складывается впечатление, что вам все равно, что о вас скажут окружающие.[/b]— Так не бывает ни у кого, кроме гениев. И у гениев не бывает тоже. Бродский говорил: «Если Евтушенко – за, то я – против». Значит, и ему было не все равно.[b]— Одна знаменитая актриса в интервью сказала, что доминантой личности хорошего актера является ощущение глубокого внутреннего несчастья. Вы с ней согласны?[/b]— Да. Скажу даже, что подсознательно актер хочет быть обиженным. Хочет страдать. В юности я прочитал рассказ Джека Лондона. Он называется «Лишний жир». Суть его в том, что человеку нельзя допускать в себе этого состояния — лишнего жира. Не только физического. Но и нравственного тоже. Я всегда старался держать свое тело и душу в строгости. В чистоте и обостренности восприятия. Избегать сытости. Во всех смыслах этого слова.[b]— С такой пуританской позицией вам, видимо, приходится ограничивать круг общения?[/b]— У меня всегда был очень ограниченный круг общения. Для меня нормальным состоянием является одиночество.[b]— Есть кто-то, кто понимал бы вас?[/b]— Единицы. Понимание вообще очень сложная вещь. Его ищешь… И не находишь.[b]— Завадский понял вас, когда вы ушли от него к Любимову?[/b]— Я уходил не от Завадского. Я уходил из Театра имени Моссовета. Потому что, пока ты молод, ты должен найти своего режиссера, свой театр. Иначе можешь не состояться в профессии.[b]— Даже при наличии таланта?[/b]— Даже при наличии таланта. Это страшная вещь, я это видел. Театр Моссовета меня удерживал обещаниями квартиры и прочего, но я готов был играть у Любимова в одних массовках. Лишь бы у него. Я проработал с Юрием Любимовым 37 лет. Было еще четыре года работы с Анатолием Эфросом. Это был талантливейший режиссер, но я — актер Любимова. Но Любимов бы никогда не дал мне возможность, например, так вывернуть роль Альцеста в «Мизантропе». Этим опытом я обязан только Эфросу.[b]— Почему вы подавали Эфросу заявление об уходе?[/b]— Из-за ситуации в театре, которая мне не нравилась. Мои коллеги, ушедшие в «Современник», оскорбили Эфроса. Но и реакция Эфроса на их выпад меня не устраивала. Вообще было гнусно. Но Эфрос почувствовал другое. Он почувствовал, что я трушу репетировать роль Альцеста. Он прямо сказал: «Не прикидывайся, Валера. Это просто трусость».[b]— Вы просили у судьбы чего-то, что она никак не хотела вам дать?[/b]— Никогда. Я никогда не попросил ни одной роли. Я вообще никогда ничего не прошу. Есть такое христианское понятие — смирение. И благодарность Господу.[b]— А если поменять все, что он вам дал — талант, славу, опыт, профессионализм, — на то, чтобы вам опять было 17 лет и вы уезжали из Быстрого Истока в Москву учиться на артиста? Все — в обмен на молодость?[/b]— Да ни за что. Я доволен своей судьбой. Что было, то было. Это во-первых. А во-вторых, у меня еще ничего не кончено. У меня еще очень многое впереди.[b]— И вы до сих пор можете позволить себе совершать поступки, продиктованные не прагмой, не рассудком? Только чувствами?[/b]— Что значит могу себе позволить? Я всю жизнь живу только чувствами. Я никогда ничего не делал из соображений рассудка. Потому что чувства обогащают душу. Даже если это страсть.[b]— Страсть разрушает душу.[/b]— Страсть может разрушить тело. А душу — никогда.[b]— После страсти в душе остается пустота.[/b]— Не пустота, а пепел. И даже это полезно. Уж вы мне поверьте.[b]— Хорошо. Сменим тему. Вы много путешествовали…[/b]— Да не люблю я путешествий. Не интересует меня жизнь мексиканцев или, скажем, итальянцев. Мне интересно, как мой брат на Алтае живет.[b]— Рядом с вами были прекрасные, талантливые, умные женщины. Что вы взяли от них?[/b]— Я вам отвечу строками Бунина. Он сказал, что у женщины прошлого нет. Разлюбила — и стал ей чужой.[b]— Вы любите Бунина?[/b]— Я люблю Бунина. Я люблю Тургенева. Мне очень близок Юрий Казаков. Мне очень дорог Валентин Распутин. Я был ошеломлен открытием Набокова. Это было чудо. Помню, горячо спорил с Валентином Распутиным, очень пламенно его отстаивал. А потом — стрелка компаса вернулась в сторону классики. «Капитанской дочки», «Отцов и детей». Хотя попрежнему считаю, что Набоков — великий писатель. Вообще, если бы я не стал актером, я бы стал писателем. Но это очень трудно совмещать — потому что обе профессии требуют предельной отдачи души. Мне друзья-писатели часто говорят: «Брось ты свой театр! Пройдет время, все твои роли забудутся. А книги останутся». Но я актер, я живу этой профессией. А литература компенсирует то, что не востребовано.[b]— Вы стали писать, еще когда учились в ГИТИСе?[/b]— Да. Я тогда приходил по вечерам домой, зажигал лампу, клал перед собой чистый лист бумаги и испытывал колоссальную радость. Вы понимаете? Я каждый день писал.[b]— В дневнике вы пишете, что зажигали свечу…[/b]— Да. Я тогда начитался этих великих авантюристов – Лондона, Дорошевича… [b]— А сами вы не склонны к авантюрам?[/b]— Еще как! Вы знаете, что мой литературный дебют должен был состояться в «Вечерней Москве»? Да-да! Я написал музыкальную рецензию на Первую симфонию Шостаковича и отнес ее в редакцию. И ее чуть не поставили в набор. Но в самый последний момент все-таки показали музыкальному критику Иону Платеку. Ион ее внимательно так прочитал и сказал: «Полная чушь, но написано хлестко».[b]— Почему чушь?[/b]— Потому что Первой симфонии Шостаковича я не слышал.[b]— Как же вы тогда написали рецензию?[/b]— Я заработать хотел! Я поспорил со своей несостоявшейся будущей тещей! Она мне сказала, что журналистикой я денег не заработаю никогда. А я сказал – заработаю.[b]— Проспорили.[/b]— Нет! В «Вечерней Москве» мне сказали: пишешь ты хорошо, но темы не знаешь. Ты пиши о том, что знаешь. И я стал писать о сельском хозяйстве.[b]— И чем закончилась ваша журналистская биография?[/b]— Попыткой поступления на журфак МГУ.[b]— Да вы что?[/b]— Серьезно. Я закончил ГИТИС и подал документы на журфак МГУ. А приемная комиссия их завернула обратно. Потому что у меня уже одно высшее образование было. Так я не стал журналистом. Наверное, правильно. Потому что я в журналистику хотел попасть, чтобы стать писателем. Я литератором хотел быть, а не журналистом. Вы знаете, стою я как-то, продаю свои книги. Подходит ко мне один человек. И говорит с теплотой в голосе: «Как хорошо, Валерий Сергеевич, что вы не стали писателем!» Я ему: «Как! Я член Союза писателей! Я написал несколько книг!» — «Да я не о том, — говорит. — Как хорошо, что вы театр не бросили. Что сыграли своего доктора Живаго».

Подкасты