Две манеры, три бокала

[b]В ЦДХ декабрь начался с романсов Вертинского. В программе «Прощальный ужин» сахарного шансонье поочередно изображали Александр Скляр и Глеб Самойлов.[/b]Вся история с очередной реанимацией творческого наследия Александра Вертинского в этот раз была связана с именем некоей Ракель Меллер – богемной парижской дивы, которой наш печальный Пьеро уделял особое внимание.На сцене, помимо Александра Скляра и Глеба Самойлова, поочередно сменяющих друг друга у микрофона, эпизодически появлялся струнный квартет, и даже два раза вышла сама Ракель Меллер, изображаемая певицей Алесей Маньковской.До концептуального проекта «Ужин» недотянул. Например, костюмы. Струнный квартет был поголовно обут в белые клоунские ботинки, находящиеся в крикливом противоречии со строгими черными костюмами музыкантов. Что означала эта хитрая выходка дизайнеров – неизвестно.Так же как неизвестно и то, зачем понадобилось оснащать головы всех участников этого псевдомистического представления дикими прическами. Всклокоченные волосы украсили лишь пианиста Сергея Белоносова в мятом фраке, который своей эксцентрической манерой игры действительно был похож на нервного музыканта-кокаиниста богемного парижского салона.Не очень ловким сюрпризом выглядело и первое появление Ракель c горячей песней, – страстной, но не слишком убедительной.Кстати, сама сцена оказалась чуть ли не единственным элементом шоу, оправдавшим его претензии на томную декадентскую атмосферу начала века. Бархатные портьеры, черный рояль, свеча, правда, почему-то в японском подсвечнике – все это и впрямь попахивало изысканным нравственным упадком.Для прощального ужина, который в конце вечера действительно был разыгран Скляром, Самойловым и Маньковской, был накрыт столик, хоть и очень скромно – графин да три бокала.А вот шкура леопарда на столике оказалась не к месту – гораздо логичнее она смотрелась бы под ногами ужинающих. Да и офисные стулья подвели – герои парижского декаданса к меблировке своих салонов относились более придирчиво.Что же касается непосредственно Вертинского, этим вечером воплощенного в Александре Скляре и Глебе Самойлове, то он тоже не внушал особого доверия. Скляр все как-то тянул романсы Александра Николаевича в сторону слегка приблатненного дворового исполнения.Самойлов, напротив, снабдил свой зловещий голос многослойным эхом, отправляя героев песен Вертинского в какие-то потусторонние миры.