Чистосердечное признание

Чистосердечное признание

Культура

[b]Вот куда можно и даже нужно сводить детей – на новый спектакль в учебный театр Галины Вишневской на Остоженке. Душещипательная сказка о слепой принцессе, прозревшей ради спасения своего возлюбленного (а так – не хотела), – один из шедевров Чайковского, почемуто не слишком прижившийся в Европе. Даже странно: ведь ни один такт ее музыки не оставляет равнодушным. Одна прекрасная мелодия сменяет другую, и каждая из них посвоему трепетна, и все они в высшей степени целомудренны, как это умели делать только классики романтизма. Герои яркие, но не ходульные; сюжет трогательный, несмотря на всю религиозную подоплеку.[/b]«Иоланте» не везло. На памяти две последние постановки в Москве. Одна – Георгия Ансимова в Большом театре (спокойный гранд-стиль). Она идет теперь, хоть и редко, на Новой сцене. Другая, почившая в бозе, – Дэни Криефа в «Геликонопере» (вызывающий авангард, какой был в моде лет десять назад: дело происходит в психушке).Скажем сразу: «Иоланта» как раз меньше всего подходит для выявления фрейдистских комплексов Чайковского и хороша даже в концертном исполнении, в целом губящем оперу как театральный жанр.Так что она как нельзя более к лицу маленькому театру Вишневской, представляющему невиданную у нас дотоле смесь государственного учебного заведения (курсы повышения квалификации) и личной антрепризы великой певицы, задавшейся благородной целью передать молодым артистам, отобранным ею по всей России, грандиозный опыт своего поколения.«Иоланта» – шестая постановка Центра (после «Руслана и Людмилы», «Царской невесты», «Риголетто», «Фауста» и «Вампуки», в два приема пародирующей и все спектакли Вишневской, и авангардную режиссуру, от которой она открещивается). Певцы, как всегда в этих стенах на первых спектаклях, страшно волнуются, ведь могущественная Галина Павловна, строго сведя брови и сверкая очами, сидит прямо перед ними, в центральной «царской» ложе, внутренне пропевая каждую ноту.Исполнители подобраны в полном соответствии со своими яркими героями просто самым классическим образом. В голосе Иоланты – симпатичной Марии Пахарь (она поет Наташу в «Войне и мире» Большого театра) – слышится тот самый нежный, женственный серебряный призвук, который так ценится Вишневской. Король Рене (чуть не двухметровый бас Алексей Тихомиров) убедителен в своих отцовских страданиях, ярости и благородстве (сорвал большие аплодисменты в молитве «Господь мой, если грешен я»).Водемона поет Георгий Проценко, справляясь вокально и блистая романтической внешностью (прямая дорога в Ленские, темные волосы до плеч). У него даже ноги длинные и прямые, что, по мнению патриарха мировой режиссуры Бориса Покровского, для теноров (вернее, для публики, конечно) имеет огромное значение. Удачен и выбор Игоря Горностаева на роль мавританского врача Эбн-Хакии. В хоре придворных дам лицом выделяется Мария Лиепа, дочь великого танцовщика.Кто не слишком придирчив и простит начинающим солистам некоторые ученические погрешности, насладится работой художницы Аллы Коженковой. Единственная декорация – трехметровые башенки, зубчатая стена – игрушечная версия Лебединого замка Людвига Баварского. Костюмы, как всегда, роскошны: Центр Вишневской не скупится на то, чтобы певец чувствовал себя на сцене человеком. А Коженкова дает выход своему вкусу и профессиональному мастерству, купаясь в предоставленной возможности следовать принципу «чем богаче, тем лучше». Впрочем, не факт, что костюмы так уж дороги.Над постановкой работали режиссер Александр Петров и дирижер Павел Бубельников, создатели санкт-петербургского театра «Зазеркалье». Они тактично соблюли все жесткие правила Хозяйки: на первом месте – вокал, петь в зал, жесты царственны и неторопливы, ничего не переиначивать. На «Золотую маску», в обойме которой «Зазеркалье» фигурирует часто и успешно, такие спектакли не выдвигают. Зато прежде чем идти на какую-нибудь новомодную постановку, где Иоланта будет марсианкой с пружинками на голове вместо жемчуга, можно и нужно посмотреть, что же чистосердечно имел в виду Чайковский.

Google newsYandex newsYandex dzen