Везунчик

[b]В 1942 году он вернулся из-под Сталинграда: привез в редакцию «Красной звезды» снимки – репортаж должен был называться «Наши первые победы». Проявил пленки. Ушел домой спать. Среди разложенных на полу фотографий были снятые под Москвой в 41-м, во время отступления. Ночью дежурная бригада (срочно в номер!) отобрала снимок. Оказалось – не тот. Не победительный.[/b]Фотографа (не дежурную бригаду) отправили в штрафной батальон. Повезло, что не в лагерь. Второй раз повезло во время атаки – остался жив. В третий раз повезло в госпитале – не стали отрезать ногу.Он оправился и снова поехал на фронт с фотоаппаратом, уже корреспондентом маленькой армейской газеты. В четвертый раз повезло в 45-м: его взяли в «Огонек», единственный на тот момент богато иллюстрированный журнал. Так началась слава [b]Дмитрия БАЛЬТЕРМАНЦА[/b].Бальтерманц подошел со своей фотокамерой чуть ближе многих замечательных фотохроникеров к тому порогу, за которым «конкретика» и «фактура» (неизменные достоинства репортерской фотографии) превращаются в символ. В скольких километрах от Москвы были сняты «Дороги войны» или «Горе», ставшие визитной карточкой Бальтерманца, уже неважно. В общемто, даже неважно, на какой именно войне сделаны эти кадры.Его снимки – просто про войну и про мир. Именно поэтому на них можно смотреть бесконечно и читать их по слогам и по сантиметрам. В сантиметрах живут не только солдатики и строители БАМа, не только академик Лихачев, сказочник Бажов и романтики-геодезисты (в том или ином виде они присутствовали в кадрах любого отечественного репортера), но и сам Бальтерманц.Это редкость: личность советского фотографа не должна была читаться в кадре. Поэтому наводил Бальтерманц глянец на свои фотографии или не наводил, был он «официально признанным» или не был, был он «свысока смотрящим» или нет, уже неважно. Он просто ощутимо и весомо был. И серия Бальтерманца «Шесть генеральных» — это не Брежнев на фоне Мавзолея и не улыбающийся Горбачев, но оценка, данная стране и ее эпохам. И знаменитый кадр, на котором маленький и сгорбленный Черненко проходит в оглушительной пустоте между банкетным столом и мраморными стенами, – это почти констатация смерти строя.В Московском доме фотографии сейчас открыта ретроспективная выставка Дмитрия Николаевича Бальтерманца: в этом году ему исполнилось бы девяносто. Даже если бы выставка была «не очень» – на нее стоило бы сходить. Но она хорошая.