[b]Любимый и ненавидимый. Затертый до дыр и все еще «свежий», не в пример другим классикам. По-ухарски «народный» и почти аристократичный в лаконизме и чистоте. Твардовский, одним словом.[/b][i]Собственно, есть несколько Твардовских.Причем чем больше времени проходит после его смерти, тем дальше расходятся друг от друга «Александры Твардовские». Как будто и общего ничего у них не было. Как будто даже не знакомы они между собой.Просто — однофамильцы.Один — государственник, хозяин, барин. «Член правительства».Безупречный пролетарский писатель. Сытый человек в дорогом пальто. Любитель восхвалений.Второй Александр Твардовский — это псевдоним Василия Теркина. Таким его знали миллионы тех, кто его не знал. Это был Твардовский, с которым они пили водку, — ночью, где-нибудь подо Ржевом, совсем незадолго до смерти. Это был Твардовский, который вмерзал в землю на линии фронта. Который выжил на этом и на том свете. Этим миллионам абсолютно плевать на то, что Теркина в природе не было. Для них он был. И не умирал. И точка.Третий Твардовский — «папа».Учитель и мучитель. Кровожадный тиран, доводивший ленивых писателей до умопомрачения. Защитник и благодетель. Интеллигент, умница. Журнал «Новый мир» поминается обыкновенно в связи с этим Твардовским.Наконец, Твардовский номер четыре — крестьянин с пятном на биографии. То ли сын кулака, то ли нет. То ли любит кого-то, то ли вовсе сердца не имеет, а только «чувствует землю». Одним словом, «черноземный характер» (знакомый тип доверчивого и дикого русского медведя). Большие руки. Простоватые манеры. Чаепития с «сушечкой».Самое удивительное, что все — правда.[/i][b]Кому на Руси жить хорошо [/b]Поначалу был мальчишка — Шурка. Жил себе, погонял хворостиной коров. Не своих. Своих не было. Хутор Загорье, заброшенный в самой что ни на есть глуши.Чтобы только выехать оттуда, как раз и требовалось продать корову. Отец Трифон Гордеевич после голода 1921 года ездил в Самарскую губернию: поглядеть, не лучше ли там будет жизнь. Не получится ли справить хату (хоть не в два окна, а в четыре), взять землю, чтобы сыновья (по старшинству: Константин, Александр, Иван, Павел, Василий) не ходили бобылем: один конь на пять братьев.Оказалось, на свободных землях жизнь не лучше. Потому они и свободные, что не родят. К тому же отец подхватил в многомесячных странствиях (представляете себе сегодняшнее «странствие» в Самару?) малярию. Чтобы вылечить искателя счастливой русской жизни, послали старшего Костю на базар продавать куриные яйца, денег как раз на хинин хватило.Костя был в семье рукой отца — и правой, и левой по мере надобности. На второго сына тоже рассчитывали как на помощника. Ошиблись.Несколько советских десятилетий подряд модно было рассказывать про то, как не любил Шура Твардовский своих «кулацких родственников». Как тяготился работой в отцовской кузнице. Как вел полный горечи и боли дневник, в котором взмывала ввысь уставшая от домашней тирании душа поэта. Дневник вел. Остальное — высококлассная полуправда. Кузница, которой Шура и впрямь тяготился, — была. Но много позже Твардовский щеголял знанием того, как «звучит» хорошая коса и как должен выглядеть настоящий топор.Был нормальный крестьянский дом — тридцать метров на девять человек. Потом «защитники» пролетарской чести поэта пытались доказывать, что у Твардовского «семья бедствовала». Не бедствовали, просто жили бедно.Суровые семейные нравы. Но суровы они были не больше и не меньше, чем в других семьях — по крестьянскому обыкновению. Родители поднимали детей. Дети отплачивали заботой состарившимся родителям. Такой «пенсионный фонд». Шура деньги для семьи зарабатывать тоже хотел, но не в поле и не в кузнице. На беду его не просто обучили грамоте, но и к чтению пристрастили. Может, сработали гены: мамина семья была «дворянской». Настоящий древний род, то есть род, обнищавший до деревенской избенки.Саша бесконечно рифмовал слова и бесконечно учился. Рвался в пятый класс, которого в округе не было. Нашел. Потом уехал в Смоленск. Как оказалось, навсегда. Уезжал не только от отца — от безвестности.А Трифон Гордеич рассматривал смоленские фотографии сына с приятелями, прищуривался и говорил: дескать, генералов-то из солдат куда меньше выходит, чем вас, крестьянских литераторов, собралось в знаменитые люди.От нее же, безвестности, Шурка путешествовал в Крым — без денег и желания «отдохнуть», с другом Сережей Фиксиным.Юный литератор Фиксин жил в Смоленске в Выгонном переулке.Твардовскому уже тогда казалось, что от этого названия «пахло парным молоком».Еще в Смоленске жил Исаковский, который был его первым Маршаком, наставником и другом. Второй Маршак, то есть настоящий, встретился уже не студенту смоленского педагогического, а студенту Московского института философии, литературы и искусства. «Позвольте, это вы — Твардовский?» — накинулся на Александра незнакомый и трепетный человек. «Я!» — ответил он.Так появился у Твардовского Маршак, который ждал, оказывается, именно кого-то похожего на него.Твардовский к тому времени Шурой уже не был. До последнего, 1971 года только несколько самых близких называли его «Шурой». К панибратству он не располагал. То ли внушительными габаритами, то ли внутренней «замороженной» неспешностью. Кроме того, на последнем экзамене в ИФЛИ студент Твардовский мог вытянуть билет о произведении писателя Александра Трифоновича Твардовского «Страна Муравия».«Страна» была опубликована в «Красной Нови» в середине тридцатых.[b]Дом и беда [/b]У автора «Страны» была подмоченная репутация. Говорили, что кулацкий сын, что в литературе тяготеет к левачеству. Из печально знаменитой РАПП (ассоциации пролетарских писателей) его исключили. Приятели голосовали «за» единодушно. Ярлык «барчука» остался на нем надолго.Было это в 1931 году. Чуть позже в северное Зауралье, в верховья реки Ляли, пришло письмо: «Дорогие родные! Ликвидация кулачества не есть ликвидация людей, тем более — детей. Мужайтесь, терпите, трудитесь. Писать я вам не могу.Александр».На Лялю были высланы отец Александра Трифон Гордеич, мать Мария Митрофановна, Константин, Анна, Иван, Павел, Мария, Василий. Потому что — «кулаки», которые не смогли заплатить налог.Боль дома будет висеть над ним, как тесак над теленком. Всю жизнь. Дом отомстит ему за партийное мужество со страшной жестокостью. За то, что единственный из всех — уцелел.Про «мужество» — не издевка.Во времена павликов морозовых это было достойно — не выгораживать своих и жертвовать семьей ради прогресса. Брат Иван — тот тоже это понимал. Шуру он в воспоминаниях не обвинял. Ни разу. Ведь коль скоро кулаков быть не должно, значит, не должно быть и Твардовских с хутора Загорье. Тут-то родина и посмотрит, не тонка ли у тебя кишка, товарищ Александр Трифоно...впрочем, лучше без отчества.«Сын за отца» будет потом. Да и все-таки: отвечает ли? Но вопрос «сын и отец» появится в его жизни гораздо раньше.В 1938 году у Твардовского и жены его Марии Илларионовны умер сын, тоже Сашенька — «...мой друг, моя радость. Вспоминаю: я сознавал, я чувствовал, как много он помогает мне в жизни, как много я черпал от его милой, незабываемой доброты и ласковой веселости. И легче переносил свою обидную бесприютность, неудачи, тяготы. Это был чудесный человечек с большой серьезной головкой, синими-синими глазами и веселыми розовыми полными щечками. А ручки и ножки были крупные, отцовские».И еще раз Дом и Беда сойдутся вместе, когда Александр вернется на Смоленщину — в 1943-м. Его «дорога войны» будет проходить по малой родине. Загорья он не узнает. Просто потому, что его не останется на земле.В 1939-м он ушел на финский фронт добровольцем. Так и прошагал — до конца. Вернулся без многих друзей. Вот уходили с Джеком Алтаузеном и Долматовским, распределили их в Киевский военный округ — Джек погиб в сорок втором, под Харьковом.Терялись и в буквальном смысле, потом находили друг друга — в отходящих от перронов поездах, в госпиталях, по подписям в газетах: так, жив, значит, курилка.Один из друзей, художник Орест Верейский, занимался для Александра поисками лица. Искали Василия, который был бы похож на настоящего Теркина. Нашли. Им оказался тоже Василий — молоденький поэт Глотов.Вася Теркин Глотовым не был.Он был сам по себе. Родился он на четвертой полосе «Армейской газеты», потом вместе с «отцом» был переведен на Западный фронт, в «Красноармейскую правду». Названия фронтовых газет разнообразием не страдали, но любили — не за название. За то, что Теркин и его отец воевали рядом. Теркин и Твардовский — на фронте они были свои.«Отцу», уже именитому, предлагали перейти в почетную и безопасную «Правду». Дескать, Третьяковскую галерею эвакуировали (кстати сказать, в Сибирь), и литературное достояние наше (вас) надо. В ответ слышали: — Я здесь, во фронтовой газете, на своем месте.[b]Новый мир [/b]На своем месте он был и на капитанском мостике «Нового мира». Когда он всходил на мостик, матросы вытягивались по струнке. Он шел, большой и сильный, расцеловывался с попавшими в поле зрения. Жестокая обида вскипала в тех, кого не заметили — благо могли не заметить того, с кем вчера обошлись сердечно. Могли (А.Т. — уже только во «множественном монархическом») обойтись и хуже. Могли обласкать. Критики не терпел. Зато «Новый мир» был тем немногим, что осталось читателям и литературе. Здесь собрались все те, кто из «писателя» не эволюционировал до оруэлловского «самописа». В любое из лучших имен можно ткнуть пальцем — да, печатался в «Новом Мире» твардовских времен.«Созвездие Козлотура» Фазиля Искандера сразу сделало автора звездой. «Созвездие» и напечатано было сразу, без вопросов, в юбилейном восьмисотом номере, не пролежав в редакции «положенного» срока.Все (или почти все) рукописи Твардовский читал сам. Авторов любил. На поэтов, между прочим, это тоже распространялось. Поэт Анатолий Жигулин (в первом номере «НМ» за 1962-й год появился цикл его стихов) вспоминает, как АТ отписал незнакомому поэту в Воронеж: дескать, пришлите новое. Жигулин болел. Об устройстве его в московскую больницу, о хирурге хлопотал Твардовский.Звонил в больницу.А однажды сказал о финале жигулинского «Я сам теперь не верю в слезы/Я верю в мужество людей»: — Перепишите конец! Сделайте его теплее, тоньше, человечнее. Знаю, что трудно, но попробуйте раскалить, расплавить себя до того состояния, в котором писали... Зачем эта твердокаменность: «Не верю в слезы?» Слезам нужно верить...Впрочем, отдел поэзии «НМ» был «тонким местом», готовым всегда порваться.Евгений Евтушенко: — «Новый мир» был, в общем-то... старался быть последней крепостью совести русской интеллигенции, прибежищем. Имя его связано в основном с именем Твардовского, но он и до войны держал планку, даже в годы террора... С «Новым миром» у меня связана судьба. Я написал жестокие и, видимо, несправедливые стихи после того как предыдущий главред Симонов, который печатал «Не хлебом единым», легко покаялся в том, что делал. Но, видимо, любой человек отдавал себя на заклание, вступая на должность редактора. Мы-то все равно помним не покаяние Галилея, а слова «и все-таки она вертится». С приходом Твардовского...Другие журналы в его времена были колхозами. «Новый мир» напоминал чудом сохранившийся хутор, который занимал открыто народническую позицию.Это Твардовский вступился за мужика! Это у него были — Солоухин, Белов, Тендряков... Журнал никогда не принадлежал к хору славословия «секретарской» литературы.Если говорить о художественном вкусе, Твардовский был человеком достаточно ограниченным. Из молодых печатал, пожалуй, только меня. И то недоволен был («индивидуализмом» и лиричностью — Д. А.): «Что вы все время своей пипкой размахиваете!» А надо было воскрешать лирическую линию в поэзии! У него самого стихотворений о любви нет...Еще в 1948 году он видел мои стихи и написал на них: «Архискверно!» Я обиделся, пришел к отцу, и папа сказал мне: «А что — если бы он написал нежнее, ты бы не понял». Но зато он, Твардовский, был первым человеком, который на моем оригинале написал: «В набор».Он отверг «Мастера и Маргариту»! (больше того: не любил импрессионистов и прочие художественные фанаберии — Д. А.). Очень грубо отзывался о Есенине — я даже повторять не хочу...Но он был — совестливый человек. Видимо, «Новый мир» был его гражданским покаянием: вина за семью его грызла. Покаяние это было не мазохистским, это было покаяние делом. Сам он с цензурой не общался ни-ког-да.Однажды сказал мне (мы были на «вы»): «Понимаете, если я когда-нибудь к ним приду или позвоню туда, я этим признаю факт их существования». С цензурой общались его помощники.Это была позиционная война за каждый сантиметр свободы.Иногда «Новый мир» по три месяца не выходил, а потом сыпались сразу все номера. Твардовский обратился к Хрущеву, когда приостановили Солженицына...Он чудом пробил мое стихотворение о браконьерах и сетях с зауженными ячейками, которое переводили во всех социалистических странах... А однажды дал мне совет: «Спрячьте-ка свою антисоветчину от греха подальше...» Он очень сильно переживал свое отстранение, это и была причина его смерти. В балладе о Твардовском я написал: Послали в Прагу теркиных на танках Рассеялась мечта о ваньках-встаньках.Твардовский, словно Жуков став не нужен,Обезжурнален был, обезоружен.Правда, он мог прошипеть на «забывшегося»: «Я все-таки член правительства!» С избирателями встречался с неохотой и долей ненависти, но добросовестно.О должной чистоте партийных отношений тоже помнил всегда.Выступил как-то в редакции: «Я получил сегодня одно пылкое письмо, в котором одна из сотрудниц журнала объясняется в своих чувствах. Прошу больше не делать этого. Здесь нет женщин и мужчин, здесь есть сотрудницы и сотрудники».Потом, после «Мира» (Твардовского «ушли». Во второй раз. А он еще когда-то сомневался, выдержит ли один-единственный) была болезнь. В медицине есть понятие «психосоматическое заболевание». Обозначает — физическую боль вследствие душевной.[b]Где тонко — там и рвется [/b]Порвалось не в поэзии — там до «тонкого» было далеко. Порвались легкие. Курить вредно. И пить тоже вредно — но ведь курят, и пьют, и кашляют, и ничего, а кем он не был — так это пьяницей. Спохватились поздно — уже пошли метастазы. Делали вид, что надеялись. Потом и правда надеялись — на чудо, от ужаса.Он был отстраненно-тихий. Не буянил. Не шутил. Не злился. Не буравил пришельцев бело-голубыми раскаленными глазами. Он отдыхал — дача у него была. Его уходящего описывают похожим на постаревшего князя Андрея в его последние дни. Поэтому он ушел раньше, чем это записано в справочниках. В справочниках записано — 18 декабря. Он ушел свободным и неизвестно куда.Ушел, чтобы остаться. Он распрощался с землей, с двумя дочками, Олей и Валентиной. Он был не ангел. Однако Федор Абрамов чуть-чуть ошибся в своих воспоминаниях: Твардовский действительно был «без крылышек». Но крылья у него были.