«Красота, обреченная на гибель»: каким получился спектакль «Вишневый сад» режиссера Грымова

Юрий Грымов представил в театре «Модерн» новое прочтение чеховской пьесы «Вишневый сад». Решение неожиданное и достаточно рискованное: по Москве, как известно, «цветет» уже почти дюжина «Вишневых садов» в самых разных театрах, а текст пьесы мы знаем почти наизусть. К тому же Грымов признавался, что Чехов — не его автор, он его «никогда не чувствовал». Но это не остановило худрука «Модерна», а скорее, подхлестнуло, хотя пьеса для него — «кипяток, в котором можно свариться», сложная и знаковая. Но Грымов рискнул — тем более что постановка создана к десятилетию обновленного театра «Модерн» под его художественным руководством. И посвятил этот спектакль режиссер Петру Фоменко, человеку, который, по словам Грымова, «изменил его отношение к театру».

Так, решение, принятое почти спонтанно, вылилось в полтора месяца активных репетиций и мартовскую премьеру — аккурат в день весеннего равноденствия, что, согласитесь, символично. Потому как день, год, век — эти понятия в Грымовском спектакле не случайно размыты до пугающей абстракции. Нам намекают: в России ничего, по сути, не меняется — проходят столетия, гремят революции, а вишневые сады все вырубаются и продаются, приходят новые азартные Лопахины, уходят в небытие беспомощные Гаевы и Раневские...

Но и сад уже другой — он не цветет, а умирает. Именно почти кладбищенская природа и встретит нас на сцене. Корявые темные деревья, наполовину обрубленные, лишенные цветущих ветвей, «настоящий крик», по словам режиссера. Это, как мы потом поймем, метафора уходящей эпохи, красоты, обреченной на гибель. Не цветущая романтическая вишня, а мертвые листья, превращающиеся в снежинки в финале, будут методично осыпать бестолковых героев... Сад тут уже не декорация, а живое существо, уже приговоренное, но продолжающее вопреки всему дышать.

А вот «дворянского гнезда» тут мы не увидим ни в каком виде: ни на сцене, ни в сознании героев. Над экс-садом встает страшная луна, которая то отдаляется, то стремительно приближается к земле, становясь огромной и почти давящей. В финале это небесное светило наливается красным — то ли соком спелой вишни, то ли отсветом «крови» срубленных деревьев, то ли намеком на грядущий 1917 год. На их фоне суета человеческих фигурок с пустыми чемоданами, но большими амбициями выглядит мелко и ничтожно.

Эти образы задают спектаклю особую метафизическую глубину: перед нами встает не просто история о разоренном имении, а размышление о неумолимом течении времени и его влиянии на человеческие судьбы. А персонажи тут — атомы, которым не дано сложиться в молекулу. Ведь никто из героев — ни Гаев, ни Раневская, ни Варя, ни Аня, ни Трофимов — никто, по сути, не слышит и не видит другого. Евангельские заповеди здесь давно и наглухо забыты. Дешевые фокусы, банальные шутки и тоска по былому — вот что наполняет сердца этих антигероев.

Вот барыня Раневская. В исполнении Людмилы Погореловой в ней мало врожденного аристократизма. Она, скорее, родом из мира Герцена и Чернышевского. Короткая стрижка, резкие движения — она явно не страдает, в любовь ее роковую верится с трудом. По мхатовской традиции актриса воплощает спокойствие как тонкую ледяную корку, под которой бьется напряжение. Особенно пронзителен ее монолог о погибшем сыне: появление призрачного ребенка на качелях заставляет зал затаить дыхание.

Фото: Пресс-служба театра «Модерн»

Гаев (Юрий Анпилогов), как и положено, — трагический инфантил. Его герой — главный из недотеп, добрый и щедрый, но совершенно недееспособный человек, так и не научившийся отличать важное от пустого. Его не столько жалеешь, сколько сочувствуешь. Пластичный Вильдан Фасхутдинов (Лопахин) добавляет постановке остроты, воплощая новую эпоху — прагматичную и безжалостную. То, что в будущем он пойдет по головам, артист демонстрирует, пробираясь по креслам зрительного зала к гремящему оркестру.

Шарлотта Ивановна (Марина Дианова) в клоунских шароварах и с безумным бантом выглядит как существо почти потустороннее, не от мира сего. Цирковые фокусы и ее странные монологи подчеркивают призрачность дворянского мира, где реальность перетекает в игру. Аня (Василиса Кашуба) здесь — порыв и наивность в одном флаконе. Юное существо, еще не осознающее пустоты обещаний Трофимова. Аня по Чехову — символ надежды, но надежды хрупкой и неопределенной.

Еще один недотепа — Петя Трофимов (Роман Зубрилин), вечный студент. Если в некоторых постановках он вызывал симпатию зрителей, то у Зубрилина предстает пустословом, за страстными речами которого не стоит ничего, кроме лени и желания манипулировать. А рядом Вадим Пинский создает гротескный, но живой образ — его Симеонов-Пищик воплощение русской стихии: бесшабашности и предприимчивости без особого смысла.

Неожиданно решение образа Епиходова как знойного темпераментного грузина (Дмитрий Бозин). Это придает его ухаживанию за Дуняшей (Александра Богданова) особенный шарм. Похоже, Грымов специально собрал в спектакле «малый интернационал»: помимо «грузина Епиходова», Лопахина играет татарин Фасхутдинов, Варя (Марианна Канивец) говорит с явным украинским акцентом, а музыканты оркестра, как и положено, с пейсами и в шляпах... И это невольно раздвигает границы пьесы как «иконы чисто русской драматургии».

Важно, что Грымов с пиететом отнесся к чеховскому тексту — все слова пьесы сохранены. Хотя, честно говоря, в первом действии кое-что можно было бы и сократить для большей динамики. Тем более что верный себе Грымов выступил в спектакле не только как режиссер, но и как художник-постановщик, и создатель музыкального оформления. Цель понятна: максимально полно реализовать авторский замысел и контролировать все аспекты постановки. Напомним, что он имеет опыт работы в качестве художника и в сфере звукового дизайна: до прихода в театр Грымов занимался дизайном, создавал рекламные ролики и музыкальные клипы. Поэтому знает цену тишине, делая акцент на паузах и недоговоренностях — тех самых знаменитых «чеховских» моментах, когда важнее не то, что сказано, а то, что осталось между строк.

Один из ярких примеров — сцена, когда после монолога Гаева зал начинает аплодировать, но Погорелова произносит: «Еще минуту!» — и действие продолжается. Эта фраза становится метафорой всего спектакля: попытка удержать ускользающее время, продлить мгновение, которое уже исчерпало себя. Во всех смыслах. Похоже, перед нами не просто очередное прочтение чеховской классики, а настоящая философская рефлексия о времени, судьбе и русском характере. Красота, обреченная на гибель, доброта, бессильная перед реальностью, труд, который так и не находит гармонии с душой — все эти смыслы проступают сквозь знакомый кружевной сюжет пьесы. Спектакль непростой, оставляющий после себя долгое послевкусие, предлагающий задуматься о том, откуда мы пришли и куда идем.

Ранее в столичном Театре на Трубной режиссер Дмитрий Астрахан представил публике свою новую постановку — спектакль «Желтый карлик». Подробнее о постановке, сюжете и артистах — в материале «Вечерней Москвы».