Евгений Водолазкин: Меньше всего я хотел написать трактат о душе

Автор «Лавра» и «Авиатора» Евгений Водолазкин презентовал свой новый роман «Последнее дело майора Чистова» и побил рекорды продаж за две недели после выхода из типографии. О необычном для себя жанре, этической составляющей и философских рассуждениях о жизни после смерти «Вечерняя Москва» побеседовала с известным писателем.

— Евгений Германович, на одной из ваших встреч с журналистами издатель Елена Данииловна Шубина предположила, что ажиотажный интерес к этому роману объясняется прежде всего выбором жанра… Почему вы решили обратиться к детективу?

— Детектив — это тайная страсть любого человека. Жанр, в котором добро побеждает зло в самом непосредственном виде: преступника находят и, по крайней мере, арестовывают… На самом деле в остросюжетной прозе нас занимает ее этическая составляющая, а не вопрос, найдут ли преступника, — например, в знаменитом сериале «Коломбо» убийца известен с самого начала. Мой герой, майор Чистов, расследующий дело об убийстве нейрофизиолога Литвина на Бармалеевой улице, много лет работает в сыске и все эти годы задается вопросом, почему все ищут тело, а не душу. Главный вопрос этого романа, как и всех остальных моих книг, все-таки о смысле жизни и, если угодно, смерти. Меня, как и майора, волновало, куда после смерти девается душа…

— Удалось это выяснить?

— Здесь я полагаюсь на предания и традиционные представления. Считается, например, что первые три дня душа обретается на земле, в том месте, где человек жил, или, может быть, оказывается там, где он хотел побывать. Во второй части романа действуют души тех героев, которые попали в автокатастрофу. Они собираются в поселке Комарово, посещают там могилу Ахматовой — и даже летят в Париж. Такая, если угодно, инерция жизни. Если следовать святителю Луке Крымскому, нижняя часть души связана с нашей повседневностью, но не вся душа. Есть еще верхняя часть — дух, который стремится к небесам. Начиная этот роман, меньше всего я хотел написать трактат о душе, хотя, занимаясь древнерусской литературой, читал многие средневековые тексты о посмертной судьбе души. Там были разные версии: допустим, эсхатологические, описывающие, как душу проводят по мытарствам. Или назидательные сюжеты о загробной жизни. Например, один человек исповедовался, а после исповеди впал в блуд и вскоре умер. Несут его два ангела. И вот один ангел предъявляет грехи этого человека, а второй всякий раз находит какое-то доброе дело, которое уничтожает грех. Получилось 50 на 50, но осталось последнее — прелюбодеяние… В итоге этому человеку все-таки удалось спастись, и ему позволили вернуться на несколько дней на землю, чтобы рассказать, как это происходит. В Средневековье много сюжетов такого рода. Некоторые могут показаться наивными. Как бы то ни было, посмертная жизнь души была исключительной темой. Это мы сейчас изгоняем из жизни смерть, а на самом деле она постоянно присутствует…

— В «Последнем деле майора Чистова» много иронии и даже, наверное, постмодернистской игры. Одни имена и топонимы чего стоят — Бармалеева улица, Ведерников, Болек, Прохлада, Спадерников, искусственный интеллект Иван Иваныч.

— Что до топонимов, то я ничего не придумывал: Бармалеева улица в Петербурге существует и находится в десяти минутах ходьбы от моего дома. Что касается имен — то здесь я советуюсь с женой. Спрашиваю: «Думаешь, майор Чистов подходит?» Она говорит: «Конечно. Если майор, то Чистов». Так называлась почти половина советских детективов, а советский детектив был, конечно, лишь претекстом. Ведерников — это длинная, хорошая фамилия. Прохлада — счастливая находка. Это слово русская книжность помнит еще со Средневековья: один из медицинских трудов XVII века назывался «Прохладный вертоград». Литература — это ведь в каком-то смысле лекарство, на худой конец — анестезия. Поэтому я решил, что водителю литературной студии такая фамилия подходит.

— В образе графомана лейтенанта Ведерникова некоторые даже усмотрели пародию на коммерческие издательские курсы.

— Хочу особо заметить: никакой иронии в отношении писательских студий и школ креативного письма у меня нет — я сам читал в подобных школах лекции и понимаю, что они приносят много пользы. Филипп Семенович Прохлада — это мой упреждающий ответ отдельным критикам с их примитивными представлениями о том, что значит писать «литературно». В конце концов, не все должны писать в духе Мамина-Сибиряка. Что касается речи лейтенанта Ведерникова, то это привет тем, кто путает автора и повествователя. Кстати говоря, замечательный писатель Джулиан Барнс когда-то сказал, что такой критик, подходя к картине, где изображен слон, говорит через губу: «В качестве слона это еще куда ни шло, но как землеройка — это совершенно несостоятельно».

— Вы говорили, что для вечности не существует слова «пока». Как это решается в этом романе?

— Все перейдет в вечность после Страшного суда, и каждому будет указано его место. Но есть несколько обстоятельств, которые должны быть учтены. Сказано, что человек восстанет телесно, но в каком возрасте — в 20, 30, 50 лет? Непонятно. Об этом размышлял Дмитрий Сергеевич Лихачев. Он считал, что этот вопрос не важен: человек будет воскрешен во всех возрастах сразу. С нашей оптикой, с нашей геометрией это кажется непонятным. В общем, это такие материи, где я не могу считать себя экспертом, да и вряд ли в понятом смысле такие эксперты существуют. Но есть вещи, в которые я верю. Я верю, что люди, любящие друг друга, — соединятся. А не любящие — не соединятся. Потому что — какой смысл? Я думаю, что каждый получает по вере своей. Эту веру я отражаю в каждом романе. Мне кажется, это очевидно.