15 мер коллективизации, отражённых в произведениях Михаила Шолохова

"Дадут тебе должность, купишь кожаную портфелю, возьмешь ее под мышку и будешь ходить", - за пустяк можно было купить убеждения деда Щукаря, станичника из романа Михаила Шолохова "Поднятая целина". Этот комический персонаж только при поверхностном восприятии прост. С детства он мечтал поменьше делать и побольше иметь, и вот, кажется, час настал - новая власть даёт такие привилегии партийцам, как сообщил деду сосед-казак. Легко сказать, да сложно отказаться и от того малого, что нажито, дабы стать для начала колхозником. Щукарь первым зарезал корову, чтобы не сдавать бурёнку в колхоз, а в кои веки наесться. Щукарь невзначай стал наблюдателем за чужаком - присланным партией "25-тысячником" Семёном Давыдовым, председателем сельсовета Андреем Размётновым. А наблюдать тогда было за чем...

Михаил Шолохов родом с казачьего Дона-Батюшки, где советскую власть устанавливали долго, трудно, с трагическими последствиями для обеих сторони. Молодому писателю осталось только записывать сюжеты на основе жизненных событий, которые он сам наблюдал. И вот появился первый рассказ о лютом времени - "Звери", его опубликовали не сразу и при условии смены названия, мы его знаем как "Продкомиссар". Потом - "Пастух", эпизоды борьбы с кулаками в других произведениях, и главный роман о коллективизации и движении "25-тысячников" - "Поднятая целина" (1932-1960), которая тоже сначала была озаглавлена более смело и с другой направленностью - "С кровью и потом". Шолохов долго не соглашался на редакционное название, о том сохранились его письма.

Образы главных героев-коммунистов под нажимом цензуры пришлось "утеплить", но в целом удалось сохранить изображение противоречивости процесса коллективизации, показать сцены раскулачивания с позиций писателя-гуманиста. Ведь как что происходило Михаил знал не понаслышке - юнцом успел пару-тройку месяцев прослужить добровольцем в продотряде (по версии исследователя Вадима Гарина, которая нам видится самой вероятной, прим. М. С.). Потому уже будучи писателем, Михаил Шолохов обрисовывал Иосифу Сталину истинное положение на Дону: полный развал хозяйства, беззаконие, пытки, применяемые к колхозникам.

В романе "Поднятая целина" после правки осталось много подозрительного для цензуры, но Сталин допустил его к печати за высокий художественный уровень и в целях создать иллюзию свободы творчества в СССР. Что же происходило на самом деле, что полно вошло в произведения Михаила Шолохова, что пришлось сгладить, о чём писатель рассказывал генсеку? К 1928 году в стране начался "кризис хлебозаготовок". Правительство пошло на меры чрезвычайного порядка: резко повысило налоги зажиточной части крестьянства и казачества, обязало подписываться на заём. Одновременно для выявления схронов хлеба в села и станицы направили несколько тысяч партийцев, а промтовары в сельпо отпускались только за хлеб. Крестьян вместе с их скотом загоняли в колхозы, а люди отчаянно сопротивлялись, но за непослушание карались всякими методами - и высылкой, и судом. Тогда "раскулачили" много середняков и даже строптивой бедноты.

О проведении коллективизации в Донском крае и её мерах "Вечерняя Москва" рассказывает, опираясь на даты и цифры в исследовании доктора исторических наук, профессора кафедры отечественной истории новейшего времени Ростовского государственного университета Павла Чернопицкого.

1. В Новощербиновском сельсовете Донецкого округа "хлебная тройка" без ордеров и постановлений производила поголовные обыски в середняцких хозяйствах, налетая днём или ночью. Председатель Фомино-Свечниковского сельсовета требовал от бедняков сдать по 2-3 пуда хлеба, несговорчивых арестовывал, отдавал под суд по статье 107 Уголовного Кодекса - за спекуляцию хлебом. Все несогласные с мерами сельсоветов объявлялись кулаками. За январь-февраль 1928 года было привлечено к суду по округам Дона 1097 крестьян, больше половины - беднота и середняки.

"- Пиши мне зараз расписку, что завтра вывезешь хлеб, и завтра же ты у меня пойдешь куда следовает. Там допытаются, откуда ты таких речей наслухался!

- Арестовать ты меня могешь, а расписки не напишу и хлеб не дам!

- Пиши, говорю!..

- Трошки повремени...

- Я тебя добром прошу...

Банник пошел к выходу, но, видно, злоба так люто возгорелась в нем, что он не удержался и, ухватясь за дверную ручку, кинул: - Зараз приду и высыплю свиньям этот хлеб! Лучше они нехай потрескают, чем вам, чужеедам!.."

2. "Сверху" пришёл приказ на агроминимум: очистка и протравление семенного зерна, борьба с вредителями и сорняками, плановый посев, зяблевая (предзимняя) вспашка. Хозяйствам, принявшим агроминимум, обещали помощь. Но многие земельные общества отказались принять агроминимум, пришлось заманивать крестьян в эту затею временным освобождением от налога, тогда дела пошли лучше.

"...Бригада из трёх человек, оставленная в Гремячем Логу командиром агитколонны Кондратько, приступила к сбору семфонда. Под штаб бригады заняли один из пустовавших кулацких домов. С самого утра молодой агроном Ветютнев разрабатывал и уточнял при помощи Якова Лукича план весеннего сева, давал справки приходившим казакам по вопросам сельского хозяйства, остальное время неустанно наблюдал за очисткой и протравкой поступавшего в амбары семзерна, изредка шёл, как он говорил, "ветеринарить": лечить чью-либо заболевшую корову или овцу..."

3. Крестьянам предложили создавать на добровольных началах местные семенные фонды. Такая мера многим понравилась, так как теперь часть зерна не увозилось из хозяйства, так было надёжней. Отказавшиеся принять нововведение объяснили решение недоверием к властям.

"...С первых же дней работы выяснилось, что засыпать семфонд придется с немалыми трудностями и с большой оттяжкой в сроке. Все мероприятия, предпринимавшиеся бригадой и местной ячейкой с целью ускорения темпов сбора семян, наталкивались на огромное сопротивление со стороны большинства колхозников и единоличников. По хутору поползли слухи, что хлеб собирается для отправки за границу, что посева в этом году не будет, что с часу на час ожидается война... Нагульнов ежедневно созывал собрания, при помощи бригады разъяснял, опровергал нелепые слухи, грозил жесточайшими карами тем, кто будет изобличён в "антисоветских пропагандах", но хлеб продолжал поступать крайне медленною..."

4. Государственные мужи в 1929 году придумали дожать свои цели междуусобицей - стравливать людей на почве классовой борьбы. Отныне выбивать хлеб у зажиточных поручено их односельчанам, лучше - батракам, из них создавали ударные спецбригады. Кулаки прежде на сходе расписывались об оповещении сроков, а за их срыв платили штраф. Применялись к ним и издевательства, угрозы оружием.

"...- Кондрат! А ну, иди сюда. Ступай-ка вот с председателем раскулачивать Лапшинова. Не робеешь? А то иные не хотят, есть такие совестливые, вот как Тимофей Борщёв…"

5. Затем в станицы и сёла направили для твёрдого наведения порядка около 14 тысяч агрономических уполномоченных по округам Дона. Часто это были профессиональные большевики, а вот сельского дела они не знали. Группа инструкторов из Москвы, обследовавшая в июне 1930 года работу по коллективизации в Донском и Сальском округах, сообщала во ВЦИК: "Из округов давались удивительные сроки для 100%-ной коллективизации; ответственные окружные работники, приезжая на место, требовали от уполномоченных и сельсоветов увеличения действительного размера коллективизации авансом вперед на 10-15 %, мотивируя предстоящим докладом в крае; из округов давались телеграммы, предлагавшие развить "бешеные темпы", сделать "зверский нажим". Так что, многие колхозы существовали только на бумаге.

"...Вскоре как-то в Гремячий приехал заврайзо, член бюро райкома, Беглых.

- А не получится, Беглых, как со стопроцентной коллективизацией? Ведь была в райкоме такая установка: "Гони до ста во что бы то ни стало и как можно скорее". И вышло головокружение… Не отдать скот середняку — это значит фактически прижать его, а? На чем он пахать, сеять будет?

- Это не твоя старость-печаль. Ты не о единоличнике думай, а о своем колхозе. Вот ты на чем будешь работать, если отдашь скот? И потом это не наша установка, а окружкома, и мы как солдаты революции обязаны ей беспрекословно подчиниться. Так вот как же ты думаешь выполнять план, если у тебя пятьдесят процентов скота перейдет к единоличнику? Никаких разговоров и дискуссий! Скот держи зубами и руками. Не выполнишь посевной план - голову оторвём!"

6. Спасая скот от обобществления, многие станичники стали массово забивать своих животных-кормильцев. В самом начале 1930 года на Дону явление приняло угрожающие размеры. В некоторых хозяйствах (в Шахтинском, Донском округах) поголовье продуктивного скота уменьшилось до 50 %, в других - на 15-30 %.

"...- Ох, сынки, кормильцы, верите: было пропал вовзят. Двое суток с базу не шел, так штаны в руках и носил… Такой понос у меня открылся - удержу нет! Кубыть прохудился я, несло, как из куршивого гусенка: кажин секунд…

- Мяса обтрескался?

- Мяса…

- Телушку зарезал?

- Нету уж телушечки… Не в пользу она мне пошла…"

7. Не понравилось в колхозах и бедноте, в феврале 1930 они повально выходили из коллективных хозяйств в Таганрогском районе, в Песчанокопском, Калмыковском, Копанском Ново-Малороссийском. В ответ на принуждение к колхозам совершались террористические акты: за 15 дней февраля 1930 года убили двух, напали еще на восьмерых активистов коллективизации. Официально эти преступления приписали местным кулакам.

"...- Так почему ты всё-таки выходишь? — допытывался Давыдов, пораженный выходом бедняка — молчаливого активиста.

- Люди выходят… Ну, и я следом..."

8. 1 февраля 1930 года ЦИК СССР принял постановление, которое предписывало краевым исполкомам выселение кулаков с конфискацией их имущества. В итоге из Донецкого округа выслали 1900 кулаков, из Сальского - 3000. Остальные по принуждению перебрались в специальные посёлки, там оказалось не мало середняков, так как комиссарам нужно было выполнить процентный план раскулачивания. Переселенцам на плохих землях предоставлялись: одна лошадь на два хозяйства, плуг и борона на четыре хозяйства, немного предметов домашнего обихода и продовольствие на пару месяцев.

"Лапшинов взял за руку своего косноязычного, придурковатого сына, надел ему на голову треух, вышел из дома. Толпа хлынула следом. На базу старик стал на колени, предварительно постлав на снегу полу полушубка. Перекрестил хмурый лоб и земно поклонился на все четыре стороны.

— Ступай! Ступай! — приказывал Размётнов.

Но толпа глухо загудела, раздались выкрики:

— Дайте хучь с родным подворьем проститься!

— Ты не дури, Андрей! Человек одной ногой в могиле, а ты…

— Ему, по его жизни, обеими надо туда залезть! — крикнул Кондрат.

Его прервал старик Гладилин — церковный ктитор:

— Выдабриваешься перед властью? Бить вас, таковских, надо!

— Я тебя, сиводуший, так вдарю, что и дорогу к дому забудешь!

Лапшинов кланялся, крестился, говорил зычно, чтоб слыхали все, трогал доходчивые к жалости бабьи сердца:

— Прощайте, православные! Прощайте, родимые! Дай бог вам на здоровье… пользуйтесь моим кровным. Жил я, честно трудился…"

9. В ответ на эти меры по Дону покатились знаменитые "бабьи бунты" - женские акции протеста. А в селе Екатериновка 10 февраля произошло вооруженное востание: толпа в 2000 человек потребовала освободить арестованных, вернуть им скарб и скот, а затем разгромила сельсовет, помещение партячейки и склад. Среди восставших были комсомольцы и коммунисты, акция была антиколхозной. Восстание перекинулось на соседние сёла, к нему примкнули освобождённые арестанты-антиколхозники. Спустя почти неделю кавалерийские части и броневики Красной Армии подавили восстание.

"Давыдов шагнул было, чтобы поднять упавшую бабу, но с головы его сбили кепку, несколько раз ударили его по лицу и по спине, схватили за руки. Ворохнув плечами, он сбросил насевших на него баб, но они снова с криком вцепились в него, разорвали ворот рубахи, в несколько секунд обшарили и вывернули карманы.

— Нету у него ключей!

— Где ключи?..

— От-да-а-ай! Все одно замки пособьем!

Величественная старуха — мать Мишки Игнатенка, — сопя, пробилась к Давыдову, матерно выругалась, плюнула ему в лицо.

— Вот тебе, сатанюка, безбо-ож-ник!"

10. Начались показательные меры: за нарушение "революционной законности" сняли с работы несколько работников Донского и Сальского округов, советы распустили, а председатели сельсоветов пошли под суд. Сталин 2 марта 1930 года выступил со статьей "Головокружение от успехов", где всю вину возложил на местных ставленников. Теперь убирали тех, чьими руками творили репрессии.

"...После появления в районе газет со статьей Сталина райком прислал гремяченской ячейке обширную директиву, невнятно и невразумительно толковавшую о ликвидации последствий перегибов. По всему чувствовалось, что в районе господствовала полная растерянность, никто из районного начальства в колхозах не показывался, на запросы мест о том, как быть с имуществом выходцев, ни райком партии, ни райполеводсоюз не отвечали. И только после того, как было получено постановление ЦК "О борьбе с с искривлениями партлинии в колхозном движении", райком засуетился: в Гремячий Лог посыпались распоряжения о срочном представлении списков раскулаченных, о возвращении колхозникам обобществленного мелкого скота и птицы, о пересмотре списков лишенных избирательных прав. Одновременно с этим было получено официальное извещение, вызывавшее Нагульнова на объединённое заседание бюро райкома партии и районный контрольный комитет к десяти часам утра 28 марта..."

11. Новые документы от 14 марта 1930 года постановили, что колхоз - дело добровольное. И снова крестьяне стали разбегаться из колхозов, теперь уже законно. Явление на Дону было массовым, даже число самих коллективных хозяйств сократилось почти вдвое.

"На другой день было подано двадцать три заявления о выходе из колхоза. Вышли преимущественно середняки, вступившие в колхоз в числе последних, на собраниях обычно отмалчивавшиеся, постоянно спорившие с нарядчиками, неохотно выходившие на работу. Это про них Нагульнов говорил: "Да разве ж это колхозники? Это так, ни рыба ни мясо!" Вышли те, которые, по сути, были мертвым балластом в бригадах, которые и колхозниками-то стали то ли из-за опасений, как бы не попасть в немилость у власти, то ли просто увлеченные общим могущественным приливом, тягой в колхоз, начавшейся ещё в январе".

"- Дозвольте скотинку нашу из бригад забрать?

— Нет, этот вопрос мы будем ставить на правлении. Подождите до завтра.

— Годить нам некогда. Вы колхозом, может, посля Троицы начнете сеять, а нам надо в поле ехать. До завтра погодим, а уж ежели вы зачнете и завтра нашу худо̀бу держать, тогда возьмем сами!"

12. "Выходцев" начали преследовать. В Жуковском сельсовете создали спецвзвод, который отбирал лошадей у вернувшихся к единоличному хозяйствованию, где-то "изменников" сажали под арест, где-то - выделяли мало пригодную для посевов землю. А 18 марта 1930 года опубликованным решением местные власти запретили выход из колхозов до окончания весеннего сева. Конечно, документ противоречил решению ЦК партии от 14 марта.

"...Только перед вечером быков отбили в степи, на выпасе, куда хозяева отправили их под усиленной охраной. Любишкин, Агафон Дубцов, с ними шестеро колхозников третьей бригады посадились на лошадей, поскакали в степь. Завидя на противоположном скате балки пасшихся быков, Любишкин разделил свой немногочисленный отряд надвое:

— Агафон, бери троих и шибкой рысью через балку заходи с правого фланга, а я обойду их слева. — Любишкин разгладил вороные усы, скомандовал: — Дай повод! Рысью за мной — арррш!

Дело не обошлось без драки..."

13. Осенью 1930 года ЦК партии предлагает добиться нового мощного подъема колхозного движения. А декабрьский пленум ЦК установил контрольные цифры коллективизации. Передышка оказалась временной, а забота партии о крестьянах лицемерной - на время так необходимой посевной.

"Хутор потрясали события. Каждый день приносил Давыдову новые неприятности. На его вторичный запрос о том, возвращать ли выходцам тягло и сельскохозяйственный инвентарь сейчас или же после сева, райполеводсоюз и райпартком ответили громовым приказом, смысл которого сводился к тому, чтобы гремяченцы всеми силами и средствами предотвратили развал колхоза, удержали от выхода возможно большее число колхозников, а все расчеты с выходцами, а также и возвращение им имущества перенесли на осень".

14. Но теперь давили экономическими мерами: резко повысили налоги на единоличные крестьянские хозяйства, резко сократили их кредитование. Для колхозников - обратная ситуация. А в Порт-Катоновском сельсовете додумались вообще не выделить "выходцам" участки для уборки хлеба. Произошла страшная драка с колхозниками и неудачная попытка повесить председателя колхоза. Зачинщиков, несмотря на их активную защиту единомышленниками, арестовали, остальные участники акции вступили в колхоз.

"...Кое-кто засмеялся, но Банник выступил вперед, гневно крикнул: — Советская власть не так диктует, как вы тут выдумляете! Мы такой советской власти, какую вы с Нагульновым Макаркой выдумали, не подчиняемся! Разве ж это мода, чтобы хлеборобам не давать сеять? Это что есть такое?.."

15. Перед окончательной победой коллективизации случилась конвульсия явления. Уполномоченные сформировали из добровольных колхозников вербовочные бригады, в том числе "красные свахи" из женщин. Те разъезжали по хуторам и станицам, зазывали в колхозы, ведь там были трактора - мечта крестьянина. Иногда вербовщиков убивали. И тогда прокатилась вторая волна раскулачивания, вдруг выявилось среди уже "прочищенных" единоличников ещё несколько тысяч кулацких семёй. Остальные несогласные не хотели последовать вслед за односельчанами в безлюдные места и записались в колхозы.

"...Считаю необходимым немедленно мобилизовать весь районный актив и бросить его по колхозам. По моему мнению, всеми средствами надо удерживать колхозников от выхода и обязать правление колхозов и секретарей ячеек повседневно вести среди колхозников разъяснительную работу и главный упор сделать на широкое осведомление колхозников… на широкий рассказ о том, какие льготы дает государство колхозам, так как это в ряде мест ничуть даже не разъяснено. Очень многие колхозники до сих пор не знают, какие отпущены колхозам кредиты и всё такое прочее..."