Защитник столицы: благодаря кому Москва получила звание "Город-герой" и установлен Вечный огонь

16 февраля 2005 года, 21 год назад ушел из жизни политик Николай Егорычев. В начале войны он копал противотанковые рвы под Калугой и служил в ополчении в Химках. В 1960-е возглавлял высшую городскую власть — был первым секретарем Московского горкома КПСС. Это он добился открытия Могилы Неизвестного Солдата, хотя сам генеральный секретарь был против. И потерял свою должность Егорычев потому, что в очередной раз решил защитить москвичей.

Он вошел в комнату — невысокий, в очках, но подтянутый. Не успел произнести ни слова, а взгляды всех гостей уже устремились на него.

— Словно изменилось магнитное поле Земли, — описывает свои впечатления Леонид Млечин, ныне известный журналист. — Я тогда еще учился в школе, но сразу понял, что такое прирожденный политический лидер.

Приемный отец Леонида Млечина, Виталий Сырокомский (1929-2006), в 1961-1963 годах работал помощником первого секретаря Московского горкома. Николай Егорычев некоторое время был его непосредственным начальником. Потом Сырокомский стал главным редактором «Вечерней Москвы», но их общение продолжилось. Николая Егорычева Леонид Млечин знал с детства, а много лет спустя снимал о нем передачи, так что связанные с ним истории слышал из первых уст.

Взрывоопасный дефицит

Николай Егорычев родился 3 мая 1920 года в Строгине — тогда это была подмосковная деревня. Война застала его на третьем курсе Бауманки. Уже 30 июня студентов отвезли под Калугу — там они до сентября копали противотанковые рвы. Потом вернули в столицу, даже занятия возобновились. Но вот фашисты подступили к Москве, и Бауманку решили эвакуировать в Ижевск. Студентам велели пешком идти до Владимира, а там, быть может, удастся сесть на поезд.

— Я никуда не пойду, — заявил Николай. — Я москвич. Я должен защищать свой дом. Егорычев записался в ополчение. Его направили в 3-ю Московскую коммунистическую дивизию, во взвод истребителей танков — охранять у Химок мост через канал Москва — Волга. Уже начались морозы, и, чтобы оборудовать огневые позиции, землю приходилось взрывать.

— Мы получили двухсотграммовые толовые (тротиловые. — «ВМ») шашки с запалами к ним и бикфордов шнур, очень тогда дефицитный, — вспоминал Николай Егорычев. — На одну шашку приходилось примерно по 20-25 сантиметров шнура, так что, когда его поджигали, едва успевали прыгнуть в укрытие.

К середине ноября огневой рубеж был готов. Несколько суток ополченцы не выходили из своих ячеек — ждали немцев. В каждую опору моста заложили по три тонны взрывчатки, и если что, взвод готов был в любую секунду поднять его на воздух. Из оружия были только противотанковые гранаты, бутылки с горючей смесью и трофейные винтовки устаревшей системы. А одеты все были в гражданское — на фронт Коля поехал в зимнем пальто, костюме и спортивных ботинках. К счастью, потом подвезли валенки. А зимнее обмундирование и нормальные винтовки прислали только ближе к новому году — после того, как на позициях побывал Емельян Ярославский, член ЦК ВКП(б), и удивился, глядя на разномастно одетых бойцов: «Это что за партизаны?».

Партийная линия

В январе 1942 года Николая Егорычева отправили на Северо-Западный фронт. Потом были Степной фронт и 1-й Украинский, участие в Курской битве и форсировании Днепра, борьба с бандеровцами, два ранения. Победу младший лейтенант Егорычев, командир взвода команды спецсвязи, встретил под Дрезденом.

На фронте Николай вступил в ВКП(б). После демобилизации окончил Бауманку с отличием, но пошел по партийной линии. Из институтского парткома перешел в Бауманский райком КПСС, и в 36 лет стал его первым секретарем — самым молодым в то время руководителем такого ранга в столице. Следующей ступенью стал Московский горком КПСС. В 1961 году Николай Егорычев был избран его вторым секретарем, а в ноябре 1962 года — первым.

— Первый секретарь Московского горкома становился членом Политбюро ЦК КПСС, — объясняет Леонид Млечин. — Ему подчинялся председатель исполкома Моссовета — тогдашний аналог мэра Москвы.

Строить разговор с генсеком

Егорычев гордился прежде всего тем, как при нем развивалось строительство. Например, в 1964 и 1965 годах было возведено примерно на 10 процентов больше жилья (в пересчете на квадратные метры), чем предусматривалось годовыми планами. Понемногу уходили от пятиэтажных хрущевок первого поколения (хотя обитатели бараков и коммуналок радовались отдельным квартирам и в таких новостройках): в 1964 году 85 процентов спроектированных домов насчитывали 9-12 этажей.

Многие решения приходилось отстаивать лично перед Никитой Хрущевым — а у того характер чем дальше, тем сильнее портился. В апреле 1964 года, за полгода до своей отставки, Никита Сергеевич узнал от Егорычева, что к декабрю планируется ввести в строй 3,6 миллиона квадратных метров жилья — более 100 тысяч квартир. Хрущев… возмутился этим размахом и тут же потребовал от председателя Госплана СССР сократить капиталовложения в строительство на 45 процентов — чтобы в год появлялось не больше 2 миллионов «квадратов» жилья. Егорычев представил себе эту сотню с лишним тысяч семей, уже стоявших в очереди на переезд, и нашел смелость выполнить первоначальный план по количеству квартир (удалось ли сохранить метраж и качество, неизвестно).

Больших трудов Егорычеву стоило сорвать другую инициативу Хрущева — тот надумал запретить москвичам строить в области садовые кооперативы. Николай Григорьевич понимал: объяснять генсеку, располагавшему государственной дачей, что простые труженики тоже имеют право на кусочек земли за городом, бессмысленно.

— Ведь эти люди производят большой объем сельскохозяйственной продукции! — подобрал экономический аргумент Николай Егорычев. — Они построили за свой счет и своими руками чаще всего на бросовой земле садовые домики. При этом ничего не просят у государства.

В октябре 1964 года Никиту Хрущева сменил Леонид Брежнев. Поначалу показалось, что выстраивать диалог с новым генсеком будет проще. Потом выяснилось — наоборот, сложнее.

Из слова возгорится пламя

Именно по инициативе Николая Егорычева в Москве появилась Могила Неизвестного Солдата с Вечным огнем. Сегодня трудно себе представить центр столицы без этого мемориала. Еще труднее укладывается в голове, что руководитель государства — сам ветеран войны! — был против его строительства.

Благодаря Николаю Егорычеву в 1965 году Москве было присвоено почетное звание «Город-герой». А на следующий год городские власти стали готовиться торжественно отметить 25-летие разгрома немцев под Москвой. Весной 1966 года Егорычев стал продвигать проект мемориала. Объехал вместе с архитекторами несколько предполагаемых мест — Стрелку Москвы-реки (там, где сейчас стоит Петр I работы Церетели), Ленинские горы… Манежная площадь изначально была последним и не самым привлекательным вариантом — Александровский сад тогда удручал глаз чахлыми газонами, обветшалой стеной Кремля. И все же выбрали именно ее.

Первым делом было нужно получить одобрение Брежнева. А тот сперва принял в штыки саму идею.

— Среди советских руководителей было мало москвичей, — объясняет Леонид Млечин. — Поэтому подвиг защитников города в первые десятилетия после Победы недооценивался. Утвердили проект в последний момент, 6 ноября 1966 года, на торжественном заседании Политбюро накануне 49-й годовщины революции. Оставался месяц до годовщины контрнаступления, и было ясно, что подвести газ для Вечного огня уже не успеют — для этого предстояло переложить коллектор Неглинки. Тогда церемонию решили разбить на две части.

Останки того, кого предстояло похоронить, нашли благодаря столичному строительному буму. Осенью 1966 года под Зеленоградом наткнулись на неизвестную ранее братскую могилу. Надпись для будущего мемориала сообща придумывали четыре писателя: Сергей Михалков, Константин Симонов, Сергей Наровчатов и Сергей Смирнов. На совещании у Егорычева одобрили вариант Михалкова: «Имя его неизвестно, подвиг его бессмертен». Проводив писателей, Николай Григорьевич долго сидел в кабинете над листом с этой фразой. Вроде кратко, точно, но не хватает чего-то личностного… И Егорычева осенило: она звучит как констатация факта, а должна звучать как обращение! Всего-то и нужно — заменить местоимение: «Имя твое неизвестное. Подвиг твой бессмертен».

Прах из зеленоградской могилы торжественно захоронили 3 декабря 1966 года. Николай Егорычев произносил при этом речь — и, по собственному признанию, думал «о тех, кто был рядом со мной в заснеженных полях под Москвой в сорок первом». А Вечный огонь зажгли только 8 мая 1967 года.

Если атакуют сверху

В последний раз Николай Егорычев заступился за интересы москвичей накануне 26-й годовщины начала войны. И эту дерзость ему уже не простили.

20 и 21 июня 1967 года проходил пленум Политбюро ЦК КПСС. За две недели до этого закончилась Шестидневная война: Израиль нанес болезненный удар по армиям Египта и Сирии, которые воевали советским оружием. Конечно, это было далеко от наших границ, но — любой конфликт иногда может разгореться до непредсказуемых масштабов. В первый же день пленума Егорычев заявил, что система столичной противовоздушной обороны устарела. Речь ему помог написать Виталий Сырокомский, в то время — первый заместитель главного редактора «Литературной газеты». С трибуны Егорычева проводили аплодисментами.

— Никто и представить себе не мог, что так резко и свободно московский секретарь мог выступать по собственной инициативе, — говорит Леонид Млечин. — Все были уверены, что речь одобрена Брежневым.

На самом деле генсек был очень возмущен: такие вопросы полагалось обсуждать на заседаниях Политбюро, а не «выносить сор» на пленум. Николая Григорьевича поддержали еще двое первых секретарей обкомов, остальные дружно критиковали. 22 июня он попросил освободить его от занимаемой должности. 24 июня 1967 года на закрытом заседании бюро горкома его заявление было единодушно удовлетворено.

— Многих карьерная неудача ломала, но не Егорычева, — подытоживает Леонид Млечин. — Он мне в одном из разговоров сказал: «Я на фронте в штыковую атаку ходил, неужели я из-за кресла переживать стану?». Он всегда оставался защитником своего города.

Отец готов был стать простым инженером

Наталья Егорычева, экономист-международник, дочь Николая Егорычева:

— О войне отец рассказывал мало. Помню только один эпизод: записавшись в ополчение, он поехал в Строгино, попрощаться со своими четырьмя сестрами. Добравшись до реки, заметил, что за ним по пятам кто-то идет — видимо, выслеживали шпионов. Отец объяснил, что он отсюда родом, от него отстали.

Также мало отец рассказывал и о своей службе. Зато, приезжая из горкома в десять вечера, находил время помогать мне с домашними заданиями по физике. Он же бауманец! И дочке моей младшей сестры много лет спустя делал чертежи для диссертации — она геолог. Кстати, когда отца сняли с поста первого секретаря горкома, он какое-то время был без работы и заявлял, что готов стать простым инженером.

Жили мы очень скромно. У нас с сестрой было по одному выходному платью и по одному будничному. Члены горкома занимали дачи в Ильинском, в бывшем имении великого князя Сергея Александровича. Однажды в главном здании, где располагались клуб и охрана, я нашла какой-то мраморный бюст. Он мне понравился, и я с разрешения сестры-хозяйки привезла его на нашу дачу на саночках, отмыла. Когда мы переезжали, я хотела забрать его с собой. Сестра-хозяйка меня поддержала: «Он же нигде не числится!». Но отец был непреклонен: не может быть и речи, чтобы мы отсюда что-то взяли!

Отец до конца дней был абсолютным коммунистом. В старости каждый год ходил 7 ноября на митинги у Большого театра. И лишь в последний свой год отправился туда (а жил он в Леонтьевском переулке) — и с полдороги повернул обратно, понял, что не дойдет. Ему оставалось жить четыре месяца. За день до смерти я спросила его: «Папочка, о чем ты думаешь?». Ответ был в его духе: «Ты слишком много хочешь знать».

КСТАТИ

Николай Егорычев поддерживал Виталия Сырокомского, когда тот был главным редактором «Вечерней Москвы» (1963-1966). Если горком собирался выступить с каким-нибудь предложением, то вначале эта проблема в виде постановочной статьи «обкатывалась» на страницах нашей газеты. Тираж в это время вырос вдвое — с 300 до 600 тысяч экземпляров. Секретарь ЦК по идеологии Леонид Ильичев временами сердился, что «Вечерняя Москва», например, не хочет бичевать художников-абстракционистов, но Егорычев охлаждал его пыл: дескать, это позиция горкома, а не редактора. Когда в Москву возвращался очередной космонавт, Виталий Сырокомский к 14 часам приезжал в Большой Кремлевский дворец со свежеотпечатанным репортажем — пропуск ему тоже организовывал Егорычев.

СПРАВКА

После ухода с поста первого секретаря Московского горкома КПСС Николай Егорычев был заместителем министра тракторного и сельскохозяйственного машиностроения СССР (1967-1970), послом СССР в Дании (1970-1984), заместителем министра машиностроения для животноводства и кормопроизводства (1984-1987), 1-м заместителем председателя Торгово-промышленной палаты СССР (1987-1988) и послом СССР в Афганистане (март-октябрь 1988).