Джон Хемингуэй: сегодня всем стоит перечитать «Прощай, оружие!»
Внук Эрнеста Хемингуэя дал эксклюзивное интервью специальному корреспонденту «ВМ».
7 сентября на Московской международной книжной выставке-ярмарке свои мемуары "Strange Tribe" российской публике представил внук одного из самых знаменитых писателей XX века – Джон Хемингуэй. История о непростых отношениях между автором пессимистичных романов о «потерянном поколении» и его сыном Грегори, перенесшем операцию по смене пола, опровергает все домыслы и представления общественности о личностях этой семьи. Корреспондент «ВМ» встретилась с наследником известной фамилии и выяснила, какое впечатление производит Москва на американцев, важна ли для литератора слава и знал ли Эрнест Хемингуэй о своей славе на территории Советского Союза.
… о Москве
– Джон, это ваш первый визит в Москву. Прежде всего, какие эмоции и впечатления вызывает у вас город?
– Я пробыл здесь всего два-три дня, так что судить глобально мне пока что сложно. Но все же, пусть это прозвучит очевидно, Москва производит впечатление великого места. Она наполнена какой-то такой энергией, которую ты не видишь, но буквально чувствуешь нутром. Могу сравнить с Нью-Йорком, там тоже присутствует такое ощущение большого города: люди работают, делают деньги, водят машины… Я уже видел большую часть центра, прогулялся вдоль Москвы-реки, по Красной площади, по Парку Горького. К сожалению, не было возможности посетить музеи, хотя я и слышал, что их 120 штук или около того. Но первое впечатление – положительное.
– А что вы раньше, до приезда в Москву, слышали об этом городе? И оправдались ли слухи?
– Слышал, что это очень загруженный город с большим количеством автомобилей и тяжелым трафиком. Это правда. Я также слышал, что здесь более 20 миллионов людей. Вручную не считал, конечно, но, судя по всему, это тоже соответствует действительности. Слышал, что город сильно изменился за последние 20 лет. Не знаю, каким он был раньше, но выглядит так, как будто это перемены к лучшему.
– Типичные стереотипы о русских оправдались?
– Очень сложно сформировать мнение, на самом деле, но люди здесь мне показались очень добрыми и очень гостеприимными. А уж о русской гостеприимности у нас слышал каждый! Это такая отличительная черта, примечательная характеристика.
… о мемуарах
– Вы представляете здесь, в Москве, свою книгу "Strange Tribe" – историю о сложных взаимоотношениях между вашим отцом и дедом. В США она имела колоссальный эффект на аудиторию. Как вы думаете, почему?
– Когда 11 лет назад моя книга вышла в печать, о ней знало не так уж и много людей. С тех пор она была переведена на многие языки мира, действительно успела нашуметь. Америка за эти годы сильно изменилась, да как и весь остальной мир. Сейчас у людей намного больше интереса к тому, что принято называть инклюзивностью и политикой конфиденциальности. Когда я писал свою книгу, я не хотел выступать адвокатом для трансгендеров, нет. Я хотел написать историю о своем отце, который был одним из них. Это его биография. А чтобы понять своего отца, я должен был прежде всего понять деда. Но что меня действительно удивляет, так это продажи книги спустя 11 лет после публикации. Это связано с переменой мировоззрения людей, чего я не ожидал.
– Может ли эта книга вдохновлять?
– Может, во многих смыслах. Прежде всего читатели увидят другой образ, другой имидж, если хотите, моего отца и особенно моего деда. Многие об этих особенностях его личности даже не подозревали. Да, мой дед действительно был ранен в Первой мировой войне, у него действительно было четыре жены, он действительно обожал выпить, поохотиться или порыбачить. Все это правда. Но! В нем было что-то еще. Особенно был интерес к роли полов в этом мире, к той разнице, которая существует между мужчиной и женщиной. Он немало внимания уделяет этому в своих рассказах 1920-х годов. Существенная часть моей книги – взгляд на то, что он написал в те годы. В определенный момент мой дед оказался в ловушке им же созданного образа. Кстати, он полноценно способствовал созданию своего имиджа. Он понимал, что это поможет продавать книги, что это привлечет интерес СМИ. Он осознавал, как вся эта система работает, и использовал ее: фотографировался на лыжах, во время охоты на акул, в сафари по Африке. И все эти вещи создали этот миф, эту оболочку Эрнеста Хемингуэя. Но это далеко не все, что о нем можно сказать. В нем куда больше внутреннего содержания.
– Вашу книгу планируют перевести на русский язык. Как вы думаете, здесь, в России, где общество куда более консервативно, она будет иметь тот же успех?
– Думаю, каждый в ней что-то найдет. Это ведь еще и история о взаимопонимании между поколениями, между отцами и сыновьями. Мой отец и мой дед были очень похожи. Поэтому они так нуждались друг в друге. Они пытались друг другу помочь. Книга превыше всего – о понимании, о прощении, о любви к человеку, несмотря на его недостатки, о принятии людей такими, какие они есть. А ведь это вообще-то сложно! Но эти вещи всегда будут переходить от поколения к поколению, пока кто-нибудь раз и навсегда не решит не наступать на те же грабли.
– Было ли вам сложно набраться какой-то смелости, чтобы рассказать эту историю? Я спрашиваю потому, что содержание вашей книги противоречит тому, как весь мир воспринимал вашу семью…
– Это было что-то, что я попросту должен был рассказать. Мне было жаль моего отца. Эта книга – трагедия. И я понимал, что должен рассказать их историю. Я читал их письма, многие из которых включены в книгу и ранее опубликованы не были. Я видел их злобу, их разочарование. И в то же время я видел, как они переживают друг за друга. Но сделать ничего не мог. Все, что было в моей власти, – рассказать их историю. Я чувствовал жизненно важную необходимость написать эту книгу.
… об Эрнесте Хемингуэе
– Знал ли ваш дед о том, как популярен он был в Советском Союзе? Что каждый человек знал его имя, его книги, особенно «Старик и море»?
– Полагаю, он подозревал. Я уверен, ему не раз про это говорили. Не так давно мне рассказали историю о том, как сюда еще во времена СССР приезжал писатель Джон Стейнбек. И когда местные видели американский паспорт, все принимали его за Эрнеста Хемингуэя. Так что да, я думаю, он знал.
– Не буду оригинальной в этом вопросе, но все же: каково это – унаследовать фамилию «Хемингуэй», быть частью такой семьи? Чувствуете ли вы нечто вроде ответственности?
– В каком-то смысле, это для меня совершенно нормально. Мы все вырастаем со своей фамилией. Да, я Хемингуэй. С другой стороны, если с такой фамилией ты мечтаешь стать писателем, возникает проблема.
– А вы всегда об этом мечтали?!
– Конечно! Когда мне было лет двадцать, единственное, чего я хотел, – писать! И мечтал заниматься только и именно этим. К тому же я любил читать, и писательство было для меня каким-то побегом от реальности. Но когда ты решаешь заниматься этим профессионально… В те годы я еще не понимал, что писать ты можешь только своим собственным голосом, ты не можешь быть копией кого-то. Осознание этого факта стало освобождением. Но это легко сказать и куда сложнее открыть для себя, особенно в 20 лет.
– Какую книгу вашего деда вы бы назвали наиболее влиятельной, наиболее важной для современного мира?
– Для современного? Это усложняет вопрос… В нашем мире немало проблем. Думаю, обязательным к прочтению будет «Прощай, оружие!». И все же лучшие произведения Эрнеста Хемингуэя – его короткие рассказы, а не романы. У него есть специфичная способность так заканчивать истории, что они буквально простреливают тебя насквозь. Ты не видишь, как все идет к этому, но, когда финал наступает, на последних словах он буквально врывается в твою душу, опустошает твои мысли, лишает способности говорить. Я думаю, людям нужен такой опыт. Он поможет на какой-то момент сфокусироваться на своих эмоциях: на чувстве потери, катастрофы, смерти или чего-то еще очень сильного и очень влиятельного.
– Здесь, в России, Эрнест Хемингуэй – часть классической литературы, мы знаем его имя со школьной скамьи. Имеют ли его книги такой же эффект в США? И что молодое поколение может в них найти?
– Влияние Хемингуэя в США колоссально, это точно. Но я думаю, что молодому поколению, при всем уважении, куда меньше повезло, нежели моему. Вещи сейчас сложнее. Эрнест Хемингуэй сказал бы им вот что: «Вселенная приносит в этот мир много хороших людей, и жестоко их испытывает. И те, кто выживают, в разы сильнее, чем сломленные. Мы все рано или поздно умрем, с этим ничего не поделаешь. С кем-то, возможно, будут плохо обращаться, кого-то предадут. Но что по-настоящему важно, так это то, как ты проживаешь свою жизнь, как ты проносишь через нее свое чувство достоинства. Это то, что значит быть человеком».
… о том, каково это – быть писателем
– А кто ваш любимый писатель? Или, может быть, особенная лично для вас книга?
– Мне нравится Габриэль Гарсия Маркес, особенно из-за его персонажей. Его книги во многом напоминают мне произведения моего деда: это способность все переворачивать к концу повествования… С другой стороны, его метод магического реализма. Кроме того, я прочитал много произведений Кормака Маккарти: «Старикам тут не место» и подобные вещи. Его книги очень сильные, несколько апокалиптичные, но оттого не менее романтические.
– Почему же не называете никого из XXI века?
– Вы знаете, я прочитал немало книг, написанных в последние годы… Возможно, они даже очень хорошие. Но ни одну из них я не могу назвать «любимой» в том же смысле, в котором говорил до этого. Да, есть писатели, которые говорят о вещах, которые действительно глубоко тебя задевают. Но в США их просто игнорируют. Это даже не вопрос цензуры, их просто не замечают. Что читают люди? Бестселлеры, то, что качественно пиарят, то, что знаменито. Да, эти писатели могут рассказывать хорошие истории, и наверняка у них есть своя целевая аудитория. Но они не поглощают тебя.
– На ваш взгляд, для писателя важно быть знаменитым?
– Я думаю, что действительно важно для писателя — так это писать настолько хорошо, насколько ты можешь, и постоянно расширять границы своих способностей. А это сложно. Слава – это вопрос времени, удачи, денег, маркетинга и других подобных вещей. А вот хорошее письмо – это совсем другое. В юности у меня спрашивали: чего я хочу через 20 лет? И я отвечал, что хочу писать лучше. Мне заявляли, мол, так ты и так хорошо пишешь. Но для меня этого недостаточно! Лично для меня – нет. Я хочу увидеть, как далеко я могу зайти. Вот что важно.
– Напоследок: можете ли вы сказать, что Эрнест Хемингуэй – ваш любимый писатель? Или один из?
– Это куда сложнее слов… Мне нравится его письмо, мне нравится его читать. Он ведь часть меня, буквально! Это сложно и это странно. У меня есть на столе его фото, где они с моим отцом сидят на мосту и смотрят друг на друга. Я храню этот снимок, потому что он напоминает мне, откуда я. Я не могу буквально сказать, что он мой любимый писатель, это совсем другое, более личное… Меня не было бы, если бы не он. Я понимаю людей, которые им восхищаются. Я тоже восхищаюсь им как писателем. Но для меня это идет дальше столь простых эмоций. Это нечто неописуемое, духовное в каком-то смысле.
