сб 19 октября 03:20
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

Актер Сергей Ли: Москва любит талантливых, пылких, страстных

Актер Сергей Ли: Москва любит талантливых, пылких, страстных

«Первая песня, которую я выучил, была «Малиновки заслышав голосок». Я вставал дома на табуретку и пел ее», — вспоминает Сергей Ли

Камиль Айсин, «Вечерняя Москва»

В новом театральном сезоне ярким событием стал мюзикл по повести Александра Грина «Алые паруса». Одну из ролей — собирателя легенд, старого Эгля, предсказавшего Ассоль встречу с Грэем, исполняет Сергей Ли. Корреспондент «ВМ» расспросил артиста о его детстве, проведенном в Осетии, пионерской поездке в Северную Корею и, конечно же, ролях.

— Вы родились в Моздоке. Для Северного Кавказа у вас довольно необычная внешность. Не было ли из-за этого каких-то проблем в школе, в отношениях со сверстниками?

— Были. Всегда. И в школе, и во дворе. Несмотря на то что Моздок — многонациональный город. Нас — троих братьев — обзывали узкоглазыми. Случались и потасовки. Но от взрослых и от детей нас защищала моя бабушка — мама мамы. Она — русская, Метелкина Клавдия Александровна. Вся наша семья — родители и мы трое — жила у нее, в полуторной квартире. Из-за тесноты самый младший брат спал с бабушкой на диване, а я с братом — на полу... Было трудно, но ведь что нас не убивает, делает сильнее?

— Уже в школе вы начали интересоваться театром?

— Даже в детском саду: утренники, стихи. У меня неплохо получалось. 

— Помните свое первое выступление?

— У меня есть черно-белая фотография из детсада. Помню, что первая песня, которую я выучил, была «Малиновки заслышав голосок». Я вставал дома на табуретку и пел ее. Да и с братьями мы не раз устраивали концерты — для родителей и бабушки. Приоткрывали в нашей крошечной квартире дверь в маленькую комнату — чтобы было наподобие сцены. А чтобы создать театральную атмосферу, мы на люстру вешали... пионерский галстук. Пели, включали музыку. Ее у нас в семье любили: папа слушал Pink Floyd, Metallica, Высоцкого, Розенбаума, а я — Тину Тернер. Уникальная певица и актриса.

— Занимались ли в каких-то кружках?

— Да, постоянно. Несмотря на то что я был ленивым, учился хорошо, мне все давалось легко. Но если было неинтересно — не делал. И меньше всего интересовался школой. Занимался спортом — очень быстро бегал на короткие дистанции. Длинные не выносил. Был даже чемпионом школы. Ходил и на волейбол... Но в спорте нужна дисциплина, а я недисциплинированный человек.

Камиль Айсин, «Вечерняя Москва»

ФОТО: Камиль Айсин, «Вечерняя Москва»

Меня занимало творчество. У нас был кружок художественного чтения, его вела очень интересная женщина по фамилии Цицаниди. Такая непровинциальная, талантливая, с внутренней энергией. С ней было очень интересно. Но самый мой главный учитель — это, конечно, Светлана Борисовна Дзыбоева. Она научила петь. И все, что я сейчас умею и делаю, это благодаря ей. Друг, учитель, педагог, родственник... Она таковой остается для меня до сих пор... А так я занимался всем подряд. Когда у нас открыли курсы менеджмента, пошел и туда. В школьном хоре пел, где меня и нашла Светлана Борисовна и забрала к себе в вокальную студию.

При этом я был активистом, председателем совета дружины. Постоянно организовывал какие-то смотры строевой песни. В 1988 году в качестве поощрения меня отправили в пионерлагерь «Орленок». В следующем году заочно выиграл конкурс и отправился на Тринадцатый международный фестиваль молодежи и студентов в Пхеньяне. По результатам этого отбора в Москву тогда приехало со всего Советского Союза сто детей, а очный конкурс проходил уже в Доме пионеров на Ленинских горах. В итоге отобрали двадцать человек, чтобы отправить в Корею. Это был первый такой опыт отправлять школьников — раньше ездили только студенты. И вот мы поехали в Пхеньян. А когда я вернулся, стал этаким национальным героем. Меня вызвали во Владикавказ, и я от Владикавказа уже куда-то ездил. Это было счастливое, богатое на события, насыщенное время. Детство.

— Какие остались воспоминания о Пхеньяне?

— Для фестиваля там построили специально проспект Кванбок, гостиницы, пресс-центры, спортивные сооружения. Мы жили в очень хорошем отеле. Это был мой первый выезд за границу — в тринадцать лет.

Смешной случай: впервые там мы увидели автоматы по продаже напитков, шоколадок. Сейчас ведь такие стоят чуть ли не на каждом углу. Даже в Москве еще их не было. Если кто-то привозил из столицы фанту, мы, провинциальные дети, собирали из-под нее банки — как какую-то диковинку. А там, в Пхеньяне, продавались кока-кола, какие-то шоколадки. Надо было закидывать в автоматы мелочь. Раньше нельзя было вывозить за границу бумажные деньги. Разрешалось взять с собой только 20 рублей, но мелочью. И она у нас у всех была. Кто-то из ребят выяснил, что наши двадцать копеек подходят вместо корейской валюты. И мы ходили отовариваться. Но потом это заметили, поставили какого-то человека, который проверял, с какой валютой мы пришли.

Самое драматичное воспоминание у меня о том, как я потерялся в первый же день поездки. Нас посадили в автобус, отравили за аккредитацией. Огромное здание — множество людей самых разных рас и национальностей, какие-то стенды, выставка... Нас завели, чтобы выдать бейджики, а я куда-то ушел. Смотрю, стоит кореянка, у нее на бейджике написано «Ли». Спрашиваю: «У вас фамилия Ли?». Как оказалось, она хорошо говорит по-русски. В Северной Корее многие по-русски говорят. И вот мы с ней разговорились. Через какое-то время смотрю — никого нет. Выбегаю на улицу — нет и автобуса. Я в панике, растерялся. Бегу к кореянке: что мне делать? «Не волнуйтесь, — говорит, — вы выйдете, здесь один проспект, увидите здание, где советская делегация живет: пойдете прямо, будет одна эстакада, потом вторая и повернете налево, там будет большая гостиница, на ней флаг ваш висит».

И я иду. Ребенок. В Северной Корее. Проспект. Одна эстакада, вторая. У нас у всех была униформа, купленная в магазине «Березка». Там продавали только фирменные вещи, и нам всем перед поездкой выдали специальные деньги, чтобы купили брюки, пиджаки, шляпы, шорты, сумки, рюкзаки... Полная экипировка. И вот я смотрю — наши идут, советскую делегацию легко было узнать. Подбегаю, говорю: «Ребята, я потерялся». Меня сразу «на ковер» в какую-то маленькую комнатку. С нами был такой страшный, похож на Абажа из «Королевства Кривых зеркал», мужчина. И вот он меня начал отчитывал. В общем, страшно вспомнить.

Камиль Айсин, «Вечерняя Москва»

ФОТО: Камиль Айсин, «Вечерняя Москва»

— Вы так любили в детстве сцену, а решили поступать в Институт иностранных языков?

— Да, расскажу эту историю. Я всегда хотел быть врачом. В школе начал учить немецкий язык, потому что мне сказали, что он ближе к латыни. Учил так себе, но хорошо читал. У нас была преподаватель Мария Тиграновна, у нее были ручки разного цвета. И если я получал пятерку, она ставила огромную — на все клетки — отметку. Ее пятерка залезала на клетки алгебры и физкультуры, других предметов. Очень любила она задавать нам что-нибудь выучить наизусть. Ни черта по-немецки не понимали, просто заучивали. И вот я запомнил несколько. Видимо, хорошо получалось. А она мне красной пастой рисовала пятерки в дневнике.

Потом, уже в одиннадцатом классе, к нам приехали миссионеры-протестанты из Америки — студенты с гитарами. Они пели на английском, разговаривали. Я пошел к ним. Взял какой-то разговорник и начал общаться. Они-то уехали, а меня уже было не остановить: пошел на курсы английского. В школе только начиналась система экзаменов, когда можно было выбирать, какие сдавать. И я выбрал английский. Мне директор говорит: ты же немецкий учил все эти годы. Но я буквально влюбился в английский язык. Сдаю экзамен на пять. Думаю: что делать, надо в Иняз поступать в Пятигорске. Очень хороший был институт. Поехал туда на пробный экзамен — раньше так можно было. Сдал на отлично. А по институту пошел слух, что приехал какой-то мальчик с шикарным американским произношением. А я же слухач — вокалисты все очень быстро ловят акцент. Когда я пообщался с американцами, так у меня это и отложилось... Потом договорился с местным преподавателем, ходил на дополнительные занятия.

Сдал вступительный на пять, русский и литературу устно на четыре и сочинение на четыре/три. И недобрал один балл. Притом что такого рывка, такой дисциплины и усердия в моей жизни никогда не было! Это был осознанный труд. Я знал русский язык — буквально все правила. И вот в сочинении вдруг делаю одну ошибку. Написал «они борятся и надеятся», а мне засчитали ее как две. Отправился на апелляцию. Опоздал. Думаю, надо на платное отделение за пятьсот долларов, но там за эти деньги мест уже нет — есть только за тысячу. А у нас таких денег с мамой нет. Все, говорю, мам, поехали, ненавижу я это все... Мама еще и заболела, и если бы мы вовремя не уехали… Помню тот момент перед отъездом, как она выбрасывала в мусорку борщ из кастрюли и рисовую кашу. А у меня — нервный срыв: осознал, что превзошел себя, но никто этого не оценил, никто не помог... Так мы поехали домой. Чуть не опоздали на поезд. А по дороге встретили преподавателя, который принимал экзамен:

— А вы куда? — спрашивает.

— А мы уезжаем.

— Почему?

— Недобрали балл.

— У вас такое сочинение было прекрасное.

— До свидания.

Когда мы приехали, маму положили в больницу, сделали срочную операцию. Если бы еще на один день задержались — было бы плохо. А потом на улице я встретил председателя нашей корейской ассоциации. Он говорит: «Сережа, в Москве открывают корейский университет, поедешь? Там платно, но мы поможем». Конечно, поеду, я никогда даже не мечтал о таком, настолько мы все были закомплексованные. К нам в класс всегда приводили выпускников, которые в Москве учатся, — прямо посреди урока показывали, как иконы. Вот так случайно, а может, и нет, меня взяли без экзаменов — только по результатам собеседования, потому что была у меня выписка о вступительных в Пятигорске. Так я стал учиться в Московском международном университете. Это все было на базе Социального института. Так как там не было филологического отделения, а я пошел на филфак, мы учились в потоке с журналистами. 

Камиль Айсин, «Вечерняя Москва»

ФОТО: Камиль Айсин, «Вечерняя Москва»

Потом этот корейский университет перевели на базу Института стран Азии и Африки. Я думаю: лучше останусь в РГСИ. Пошел к ректору. А уже был известен — пел под гитару, стал звездой. Решил, что лучше синица в руках, чем журавль в небе. Но декан был на меня зол. Этот Генрих Авакович мне говорит: «Ну что, певун?». А я ведь по обмену был в Германии, послали от института. Пропустил зачетную сессию. Он мне: «Все, давай отчисляйся. Допустить тебя до сессии не могу, у тебя зачеты не сданы. И тебе это не надо все — иди куда хочешь». А я не знаю куда... Может, на психфак? Пришел к Елене Вениаминовне — декану психологического — и говорю: мол, хочу к вам. «Молодой человек, — говорит декан. — Вы два года учились на журналистике. Понимаете, что это совершенно разные вещи, огромная академическая разница?» — «Ну понимаю, до свидания», — отвечаю я.

Что делать, пошел к Василию Ивановичу Жукову, ректору. «Что такое?» — спрашивает. — «Ну вот, — говорю, — меня на психфак не принимают». Поднимает трубку: «Елена Вениаминовна, сейчас Сергей Ли к вам придет, оформите его на психфак, пожалуйста».

Я возвращаюсь к Елене Вениаминовне, она в шоке: что за артист, что он здесь делает?

Вот так с горем пополам я отучился на психфаке. Естественно, меня чаще видели на сцене, чем на лекциях. Где бы я ни был, всегда пел, читал стихи, вел концерты.

— Полученные знания сейчас как-то применяете?

— Конечно. Суть не столько в получаемых знаниях, сколько в создании нейронных связей. Мы же математику и алгебру учим не для того, чтобы потом интегралы высчитывать в реальной жизни. Но все эти процессы формируют и развивают наш мозг. А обучение — для того чтобы получать знания, обрабатывать их, применять и синтезировать. Оно дает навык, методику. Конечно, я не говорю о прикладных специальностях — врачебных, например. Я всегда уважал людей, которые что-то делают руками, и завидую им. Руками я ничего делать не умею. Ну разве что гвоздь вбить да готовлю хорошо. А вот в машине копаться не люблю. Даже не езжу на ней. И у меня никогда не было страсти их менять. Одна-единственная машина уже больше десяти лет. Я ее покупал новой еще в 2007-м, и она прошла всего-навсего 90 тысяч. 

— У вас очень напряженный график. Какая для этого мотивация?

— Когда у меня много работы, меня это дисциплинирует. Я очень люблю отдохнуть. Люблю поговорить, погулять, прилечь на пляже, посмотреть на закат. Много сил дает природа. А сейчас постоянные перелеты, недосыпы. Для вокалиста важно высыпаться — для голоса. Есть у нас в партии Вронского нота, которая не прописана, но ее придумал мой сменщик. И вот мне испанская певица, с которой мы в Сочи вместе играем, подарила витамины, сказала — для вокалистов. Я прихожу к Свете Светиковой, сообщаю: я стал так петь... Не сплю, но пою. Может, это витамины? А Светикова: «Какие витамины? У тебя просто два с половиной месяца — постоянные тренировки. Поешь пять раз в неделю. Вот голос и окреп».

Камиль Айсин, «Вечерняя Москва»

ФОТО: Камиль Айсин, «Вечерняя Москва»

— Что для вас театр: работа, искусство, служение, священнодействие?

— Иногда сидишь в гримерке, и ничего не хочется. Думаешь: вот сейчас просто на автоматизме где надо все спою, сыграю, заплачу, засмеюсь... Мюзикл — это больше шоу-бизнес. Как говорит один режиссер: «Бедные вы мои. Не понимаю, где вы, кто вы — между МХАТом и Муз-ТВ»... И так нас воспринимают все театральные деятели. Узнают, что поешь в мюзиклах, — все, это приговор! Мол, ничего не умеют — только петь. Вот так к нам относятся. Слава богу, жанр развивается. И мне на сцене хорошо. Как терапия. И когда слышу музыку — могу существовать. Если меня когда-нибудь пригласят в кино и скажут что-нибудь сыграть — сложную сцену, например, — я попрошу музыку, и думаю, что смогу. Хотя в кино да и в драматическом театре опыта совсем нет. И есть комплексы, что я — без специального образования. Иногда не понимаешь, что от тебя хочет режиссер... Поэтому я все делаю интуитивно. В мюзиклах получается? А больше мне и не надо. Вот я разрывался раньше: спорт, пионерия, художественное чтение... Теперь нашел свою стихию. Когда-то хотелось в шоу-бизнес. Слава богу, миновало. Виделся тут с ребятами, которые с Киркоровым работают. Они мне рассказали, в каком графике живут и какие деньги зарабатывают. А я понял, что просто этого не вынесу. Но, как показывает опыт, если нацелиться на зарабатывание денег, то даже будучи артистом мюзикла получится. Но этого надо хотеть. Надо хотеть машину, квартиру, ставить цель и идти, идти.

— В «Алых парусах» у вас, по сравнению с «Анной Карениной», роль небольшая, но с нее завязывается сюжет. Какую задачу вы перед собой ставите, играя Эгля?

— Когда «Паруса» только начинались, я даже на Грэя пробовался. Но какой я Грэй? Хотя и какой я Вронский? Мне позвонила Света Горшкова, режиссер «Алых парусов». «Тебе даже ничего не надо будет делать, — говорит. — Будь собой». Вот в «Парусах» я заботливый волшебник. Странник Эгль. Была бы моя воля и не надо было бы работать, я бы тоже поехал по миру, учил бы языки, делал добрые дела, готовил еду.

— Но в «Анне Карениной» роль совершенно другая.

— Да, это моя боль. Наказание или награда. Я только сейчас перестал отзывы читать. Тоже, наверное, формировал нейронные связи — стойкость к злым отзывам публики. Нет, я счастлив, я доволен. Сам вообще не думал, что я герой. Может, я и характерный артист, но не герой. А Саша Цекало, когда я в «Норд-Осте» играл, спросил: «Почему в кино не снимаешься? Ты же герой-любовник!». И вот Алина Чевик, режиссер «Карениной», тоже увидела во мне героя-любовника. Иногда люди оказывают решающее воздействие на твою судьбу. Но самое смешное, что я пробовался на Левина в «Карениной». Такой вот сельский помещик. И на кастинге все смеялись, потому что тексты вообще не лепятся к моей физиономии. А потом сказали: готовь-ка нам Вронского. 

— Вы в Москве уже порядка четверти века?

— С 1993 года.

— Как считаете, что должен знать каждый, кто сюда приезжает?

— Знать, чего он хочет. Цель, может быть, позже осознается. Но меня всегда вела мечта. Я был такой лирик, романтик. Делал все, что мне приносило удовольствие, радость, счастье. Просто зарабатывать деньги — это как-то глупо. Москва любит талантливых, пылких, страстных. И любящих свое дело.

— Метро пользуетесь?

— На работу на метро очень удобно. Тридцать минут, и все. А на машине — час.Слава богу, по телевизору меня не показывают. Всегда испытываю некоторое неудобство, когда кто-то подходит и просит сфотографироваться.

— У вас есть любимая станция?

— «Достоевская» мне нравится. Очень красивая с этими черными силуэтами... Ну и потому что Достоевский — сейчас я в «Братьях Карамазовых» Смердякова играю.

Читайте также: 

Актер Денис Дорохов: Шуту многое позволено 

Новости СМИ2

Михаил Бударагин

Кому адресованы слова патриарха Кирилла

Ольга Кузьмина  

Москва побила температурный рекорд. Вот досада для депрессивных

Дарья Завгородняя

Дайте ребенку схомячить булочку

Оксана Крученко

Детям вседозволенность противопоказана

Анатолий Сидоров 

Городу нужны терминалы… по подзарядке терпения

Виктория Федотова

Кто опередил Познера, Урганта и Дудя на YouTube

Митрополит Калужский и Боровский Климент 

В чьей ты власти?