Царевич Котик

От деда Константина осталась лишь маленькая фотография с военного билета. До войны фотографировались редко, и те немногие снимки, что были, сгорели в топке Великой Отечественной.

Уже после войны бабушка Лида, белокурыми локонами и ясными глазами напоминавшая Любовь Орлову, отнесла в мастерскую крошечный, размытый снимок своего Котика. Милое, ласковое имя Котик — производное от строгого Константин — было напоминанием о временах, когда хорошая девочка Лида сказала «да» юному студенту Костику Скворцову.

— А как тогда было — до войны? — спрашивал внучок Пашка. — Дед как царевич тогда был?

У Пашки были пронзительно-голубые глаза и маленький вздернутый, весь в конопушках нос. Он рассматривал большую черно-белую фотографию на стене бабушкиной комнатки. И снова бабушка Лида рассказывала, уже в который раз, как принесла маленькое фото Котика шустрому фотографу, армянину по имени Вазген, и тот сотворил чудо. Посадил Лиду, тогда еще, конечно, не бабушку, а молодую красавицу, на стул, спрятался под накидку, сказал непременное про птичку, которая должна вылететь.… Птичка вылетела — хлоп, и юная Лида была запечатлена для истории. А потом дядя Вазген увеличил и чуть-чуть дорисовал карточку Котика и совместил их, Котика и Лиду. Так появилась единственная их общая фотография, которую любил рассматривать Пашка.

Дед Константин казался ему самым настоящим царевичем из сказки — черные брови вразлет, непокорные волосы, стоящие над высоким лбом, прямой и открытый взгляд — ну просто как Иван-царевич в любимой Пашкиной книге сказок! Белокурая красавица рядом с ним тоже совсем не похожа была на бабушку Лиду. Бабушка ходила в платочке, была полненькая, вся будто сдобная булочка, и пахло от нее теплым молоком и корицей. А эта, на фотографии, была как актриса: с четко очерченным подбородком, с локонами, спадавшими на плечи, и с такими же, как у Царевича, бровями вразлет. Как ангельские крылья. Бабушка Лида на Пашку слегка сердилась за то, что не хотел он признавать ее на том портрете:

— Все мы в молодости царевичи да царевны!

А потом снова рассказывала о том, каким героем был дед Константин. Как погиб — бесстрашный, вызвавший огонь на себя. Все эти рассказы Пашка слышал не один раз, но готов был слушать вновь и вновь. И потом всегда подходил к портрету в бабушкиной спальне: рассматривал Царевича, сравнивал с собой, пытаясь отыскать хоть какое-то сходство.

— Это из-за бровей не похож — у него вон какие! А у меня….

Брови у Пашки действительно были практически незаметными. У рыжих часто такие вот невыразительные брови. Зато конопушек — по всему лицу.

— Солнышко тебя любит, — улыбалась бабушка Лида.

Она обожала Пашку. Почти так же сильно, как своего Котика.

А ночами лежала без сна, все вспоминала. Особенно яркие воспоминания приходили под утро, когда в спальню просачивался рассвет и портрет Царевича с Царевной, как называл его Пашка, будто оживал. Царевна Лида, казалось, едва сдерживает улыбку. А Царевич Котик, наоборот, становился строг, хмурил живописные свои, нарисованные Вазгеном брови и будто спрашивал о чем-то строго.

И бабушка Лида начинала оправдываться.

— Ты видишь, Котик, какая я стала — совсем старая. Ты меня, наверное, и не признал бы сейчас.

Нет, не о том хотел спросить ее Котик.

Да сто раз, нет, тысячу, нет, сто тысяч раз, пожалуй, все ему объясняла Лида.

Не изменяла она ему. В мыслях даже такого не было. А то письмо, которое прислала Котику Лидина «заклятая подруга» Тома, это просто наглая ложь. Томка ведь была влюблена в Котика и смертельно завидовала Лиде.

— Счастью нашему завидовала, понимаешь? Любви нашей, — снова и снова объясняла бабушка Лида.

И снова будто слышала в который раз вопрос: — А мальчик-то откуда взялся, если ты не изменяла?...

Вспоминать порой больно и страшно. А иногда, наоборот, вспомнишь что-то, и будто солнце взошло и светом своим, теплом затопило все вокруг.

Солнечным теплом пронизан был тот майский день, когда строгий темноволосый Константин впервые был назван Котиком. Май сорокового.... И как же пел, старался всю ночь соловушка в кустах! И как пахла белая сирень — целую охапку Котик принес застенчивой белокурой Лидочке. На носу у Лидочки были экзамены и выпускной, а разве было ей тогда дело до занятий? Одна любовь в голове. Может, от первых поцелуев, а может, от запаха сирени кружилась голова и к экзаменам готовиться было невозможно. Да и зачем мне эти экзамены, думала Лидочка. И делилась мечтами о своем будущем с лучшей подружкой Томкой:

— Не сдам экзамены, да и ладно! Главное ведь, не экзамены, не формулы эти, а главное — любовь. Мы с Котиком договорились: как только школу окончу, так сразу и поженимся. И буду я жена! Детей растить будем. Котик хочет мальчика и девочку, Костика и Лидочку, так решил назвать. Я их прямо вижу уже, деток наших. Я буду самой лучшей женой, этому ведь не учат. Здесь нужен талант любви.

— Не учат этому, твоя правда. Счастливая ты, Лидка, — говорила Томка. И так сжимала маленькие свои кулачки, что аж костяшки становились белыми. Но Лида этого не замечала. Счастливые вообще ничего не замечают.

Но школьные экзамены Лида все же сдала, а вот в институт не прошла по конкурсу. Но не расстроилась — пошла работать в хлебопекарный цех. Ах, как же любила Лидочка свою работу, аромат хлеба, и то, что она, такая юная, занята таким важным делом: кормить людей. Белая косыночка удивительно шла ей — лучше любой модной шляпки. И прошла осень, и наступила зима — веселый Новый год, надежды на то, что будет он, сорок первый, простым, понятным и радостным. Для Лиды и Котика этот год должен был стать особенным: свадебным.

— Замуж — только весной! — решила Лида. — Давай в мае? Чтобы и сирень белая была, и тот соловей пел, помнишь нашего соловья?

И пришла весна: утро встречало прохладой, и почки на деревьях полопались, не в силах сдержать радостную энергию зеленых листьев. А небо было таким пронзительно-синим, будто промытым.

Так же вкусно пахли хлебные караваи, и Лида вдыхала их аромат и украдкой, чтобы никто не видел, тихо крестила их — быстрое движение пальчиками по воздуху.

Конечно, она была правильной комсомолкой, но отчего-то точно знала: чтобы хлеб был вкусным, пышным и с хрустящей корочкой, надо его благословить. Так же тихо, незаметно, перекрестила она Котика в августе сорок первого. Он был радостным: наконец-то попадет на фронт.

— Вот увидишь, Лидок, я только на фронте окажусь, война и закончится. Я везучий.

— Не уходи. Останься со мной, — плакала Лида. — Как я без тебя? Я же обещала быть тебе самой лучшей женой и самой лучшей мамой.

— Будет, все будет, хорошая моя, — обещал Котик. — Подожди только чуть-чуть.

Он вырвался из ее рук, просто оторвал от себя. Ушел, не оглядываясь, чтобы не расплакаться самому. И не видел, как перекрестила она его удаляющуюся фигуру.

Летели письма — фронтовые треугольники. С большой задержкой приходили письма, но главное — приходили. Писал Котик, что жив. Что воюет, бьет фашистскую нечисть, что помнит свою Лидушу и скучает по ней, самой лучшей на свете жене.

Каждое письмо-треугольник зачитывалось до дыр. Лида читала его вечером, утром, зачитывала маме, детишкам во дворе, работницам на заводе, Томке. Клала ночью под подушку. Днем носила в кармане. И лишь когда приходило новое письмо — предыдущее убирала в деревянную шкатулку.

И сейчас письма эти, все до единого, лежат в той же шкатулке, перевязанные голубой ленточкой. Сколько раз перечитывала их бабушка Лида за долгие годы? Тысячи раз. Чернила выцвели, а где-то и расплылись от слез. Но она помнит их и так, наизусть помнит каждое письмо, как помнят в лицо любимых людей. «Лидуша, Лидок, люблю, самая лучшая жена, мой маленький ландыш, моя весна, золотоволосая девочка», — будто откуда-то издалека слышит бабушка Лида эти слова. И уже не верится, что вся эта бесценная словесная россыпь — о ней. Где та нежная доверчивая девочка, безумно влюбленная в своего юного мужа? Где тот соловей, та белая сирень…. Каждую ночь бабушка Лида вновь и вновь пытается отыскать в ворохе воспоминаний самые главные.

Мои трудные дни, думает бабушка Лида. Не говорит даже себе: страшные. Трудные. Умерла мама. Разбомбили школу, ее старую любимую школу. Все время хотелось есть — но ни крошки хлеба не съела в своем цеху хорошая девочка Лида. Ведь эта хлебная крошка могла спасти чью-то жизнь. Все для фронта, все для Победы, — шептала Лида. И, оглянувшись, не видит ли кто, крестила тихонечко хлеба, отправляющиеся в печь. Ночами дежурили на крышах. И потом работа в две смены. Но и хорошее тоже было. Редкие письма от Котика. Томка вот, подружка. Как хорошо иметь рядом настоящую подругу, которой можно рассказать все без утайки.

Это было поздней осенью сорок второго. Лида возвращалась домой со смены. Ужасно хотелось есть и спать. И вдруг затарахтел самолет. Люди на улице бросились кто куда. Они лежали рядом, укрывшись за невысоким деревянным забором, еще пять минут назад не знавшие друг друга прохожие. Одноногий тяжело дышащий пожилой мужчина, женщина с младенцем, посередине — Лидочка.

— Тише ты, — шикнула на старика женщина. — Громко дышишь!

Тот не успел ничего ответить. Раздался оглушительный взрыв. Рухнул двухэтажный дом, забор разлетелся в щепки. Рядом с ней лежали, неподвижные, два тела. Одноногий старик, который уже никогда не побеспокоит никого своим тяжелым свистящим дыханием. И женщина в цветастом платке, прижимающая к себе ребеночка, словно Мадонна. Обезумевшая от ужаса Лидочка вскочила на ноги, бросилась бежать. И вдруг услышала, как запищал, заплакал малыш. Будто мышонок.

Лида заставила себя вернуться, высвободить из мертвых рук женщины младенчика. Он сразу перестал плакать и смотрел на нее серьезно, хмурил светлые бровки, морщил носик.

— Сейчас, сейчас, маленький, пойдем домой, — сказала Лида. — Я буду тебе самой лучшей на свете мамой.

Сколько их было в те годы — детишек, потерявших своих родных. Лида ребеночка записала своим сыном. Дала ему имя: Константин. Котик-младший.

Она, конечно, обо всем рассказала Котику-старшему в письме. О том, что теперь у них есть, волею Божьей, сыночек. Что они, Котик и Лидочка, очень сильные и, конечно, все у них будет хорошо, и свои дети тоже будут, когда закончится война. Что сейчас она с Котиком-младшим уезжает в эвакуацию, с оказией их отправляют в хлебосольный и теплый Ташкент. И как обустроится, так сразу же напишет новый адрес.

Отправить письмо попросила верную свою Томку. Томка письмо отправила — свое. Константин Скворцов получил известие от лучшей Лидочкиной подружки перед самым боем.

Что Лида его не дождалась и даже не нашла смелости рассказать о своей измене. Что родила здорового мальчика и уехала с ним и с новым мужем в Ташкент. А она, Томка, всегда, всю жизнь любила Костика. Томка будет его преданно ждать — что бы с ним ни случилось, даже если потеряет руку, ногу, обгорит — примет его любого. И из Москвы не уедет никуда, а адрес у нее прежний.

Тысячи раз прокручивая пленку воспоминаний, бабушка Лида вновь находит точку невозврата. Зачем доверила она Томке отправить свое письмо?

Об этом, кажется, спрашивает ее с портрета Котик. Сурово хмурит разлетные свои брови.

— Я же думала, она моя подруга! — оправдывается Лида. — Да и она не знала, что ты перестанешь беречься. Думала — достанешься ей. А ты вон как.… Ты тоже виноват, Котик.

Константин Скворцов получил страшную весть и полез под пули, на верную смерть. Стал героем. Награжден посмертно. Томка каялась перед Лидой. Рассказала ей все — как любила чужого мужа, как завидовала, как отправила свою ложь, сложенную военным треугольником. Лида ее простила. Теперь у них с Томкой была одна невосполнимая потеря на двоих. Одно горе.

Только у Лиды еще был Котик-младший. Сынок, Константин Константинович Скворцов.

После войны оказалось, что фотографий-то воина-героя и нет. Только та, маленькая, где трудно различить черты лица, настолько она затертая и нечеткая. Не осталось и совместных фотографий — счастливых и молодых Котика и Лидочки. Но фотограф Вазген исправил этот недочет, создал портрет, пусть и не очень похожий на оригинал.

В заботах шли годы, страна приходила в себя после военной разрухи, и люди снова работали, мечтали. Жили. Преодолел земное притяжение Гагарин. Строилась Москва, прокладывались под землей новые ветки метрополитена, и новые девчонки красили губы и спешили на свидания, обещая кому-то стать самыми прекрасными на свете женами, и лучший город Земли праздновал 9 Мая, и снова цвела упоительно сирень и пел в кустах до рассвета соловей. Может, тот же самый?

Вырос Котик-младший. Женился на однокурснице Лене, и родился маленький веселый Пашка.

Веснушчатый носик, рыжие конопушки по всему лицу.

Он так любит приходить к бабушке Лиде, забираться с ногами на ее кровать, осторожно разглядывать портрет Царевича с Царевной. Он все время ищет сходства со своим героическим дедом, и Лиде снова не хватает духу рассказать, что Котик-младший — приемный, неродной.

Но какие же они неродные, Котик-младший и Пашка? Самые что ни на есть — роднее некуда.

Больше чем полвека прошло. Давно нет на свете бабушки Лиды, которая унесла навсегда свою главную тайну. Нет обманщицы Томки. Недавно умер Константин Константинович, известный физик. А Пашка? Он разбирал отцовы вещи и наткнулся среди научных бумаг на портрет, который так любил разглядывать когда-то. Он и Она, Царевич и Царевна, брови, как крылья ангелов, прямой взгляд. Котик и Лидочка.

Сдавило грудь — и не вдохнуть. Острая жалость, любовь — как укол в сердце.

Павел Константинович подошел к окошку, резко открыл его. В комнату хлынула майская свежесть — запах цветов, сирени, чьи-то ландышевые духи, влажный ветер, тихий девичий смех в отдалении. Стало слышно, как в кустах поет соловей.

Ничего не уходит бесследно, жизнь продолжается.