Письмо из 1944 года, которое не дошло: тайна тетради солдата Юрия Борисова

Ольга Кузьмина

Сюжет:

Эксклюзивы ВМ

09 мая 21:11 Общество

Садовая-Кудринская улица, на которой жил Юрий Борисов и откуда он ушел на фронт / Фото: Эммануил Евзерихин / Pastvu.com

Так уже не раз бывало под 9 Мая, когда вдруг прошлое из своего далекого далека стучит тихонько в закрытую дверь, разделяющую времена, будто просит всех нас: «Вспомните обо мне…».

Так случилось и сейчас. И только от вас, дорогие наши читатели, зависит, будет ли дан ответ на это необычное послание.

История эта добралась до меня «по цепочке»: позвонила бывшая коллега, а ей — знакомый поисковик, а ему — кто-то еще… Было известно лишь, что какая-то женщина ищет родственников погибшего бойца, поскольку волей случая у нее на руках оказалась его тетрадь со стихами и письмами. И я ей позвонила.

Несколько лет назад бывший сосед по даче передал Жанне Новиковой старую тетрадь в коленкоровой обложке. Он заметил ее на обломках какого-то старого здания; даже точно не помнил где. Почему взял, отчего не выбросил, он не знал и сам. Тетрадь лежала у него несколько лет, а потом он отдал ее Жанне. Исписанные чернилами листочки отлично сохранились, лишь слегка пожелтев. Сохранилась и записная книжечка с телефонами и адресами. Все это принадлежало Юрию Борисову — юноше, погибшему на войне. У Жанны руки до тетради тоже дошли не сразу. А потом как-то она открыла ее — и ушла в историю Юрки Борисова с головой.

…Увы, обращение Жанны в архивы результатов не дало: письменно отвечают только на запросы родственников. Тогда она принялась разбирать письма сама. Нашла в журнале «Родина» старую публикацию о Юре: автор Ирина Кошелева оставила теплые воспоминания о погибшем на войне друге молодости, назвав мемуары «слабой попыткой сохранить память хотя бы еще об одном погибшем на войне юноше, пригрозить ею смерти и призвать других позаботиться о том «бумажном», что от них осталось». По воспоминаниям Ирины, после окончания 10-го класса Юра поступил в педагогический институт на исторический факультет, «но международная обстановка в стране была очень напряженной, и к 1940 году в армию были призваны студенты первых курсов. Юра оказался в воинской части где-то под Ленинградом…».

Публикация была щемящей: Юра регулярно писал Ирине из армии, а также присылал ей стихи — иногда почти детские, а иные — с ощутимой глубиной. Он мало писал ей о службе, в переписке они продолжали говорить о литературе и поэзии; он мечтал о приезде в Москву и походе в Камерный театр на «Адриенну Лекуврер», рассказывал о постоянном недосыпе… А в конце уже военного лета 1941 года он-таки доехал до Москвы, забежал к Ире (тогда — Тарасовой), был «возмужавший, стройный, подтянутый, красивый и очень оживленный». Утром следующего дня он уже отправлялся на фронт, откуда, предупредил он Ирину, писать не будет — «там не до этого». Его не отправляли, «он сам уезжал туда, где и было его место, где он и должен был непременно не только присутствовать, но и активно участвовать в происходящих событиях», — писала Ирина Кошелева. Она была уверена: осенью 1941 года он пропал без вести. «Где погиб Юра, узнать мы так и не смогли…», — завершала свои воспоминания Ирина.

Но Жанна, разобравшая все письма, понимала: это ошибка. Вот же письма Юры 1944 года… И она продолжила поиски.

«…За этот месяц [...] произошла масса событий: я успел попасть на стажировку, пожить на точке в страшнейшем финском захолустье, куда даже письма не доходят, и затосковать, поглядывая на северную чудесную осень и не имея возможности на 500 метров отойти от базы… Но главное, я смотрел на туманы, в которых потонули горы, сосны, овраги… Какая осень! Вот, что я надумал, глядя на туманы, сосны и прочее, что делает жизнь печальной и чистой, нежной и суровой… [...] Я люблю этот север. Он мне дороже всех бликов Черного моря, магнолий, винограда, черте-чего… Несколько дней я был пьян севером. Кажется, он берет душу в большие, прохладные лапы, и все делается сразу проще и яснее… Только не для меня в моем теперешнем положении. Теперь я глух к властному голосу дикой воли. Я солдат. Зато вернусь. Только вы меня и видали… Дней на 20 завьюжусь в леса, поля, болота, к черту на рога… Теперь я снова в части. Сдаю экзамены на младшего командира. А куда после… Хоть в Финляндию, хоть в Армению, хоть в Антарктиду. Я поистине «поплыл по течению», — 15-16 СЕНТЯБРЯ 1940 ГОДА

…Забавно, кстати, но в записной книжке Юры — свидетельствую — немало известных имен. Вот, скажем, Кирилл Молчанов, живший на улице Горького (ныне Тверской). Однозначно — тот самый, что станет знаменитым композитором, будущий директор Большого театра, отец Владимира Молчанова — того самого, из «До и после полуночи». Или вот еще запись — Ирина Тарсанова (Зубовский проезд, 1). Она станет редактором сценарного отдела на «Ленфильме», выйдет замуж за знаменитого поэта Михаила Дудина… А вот запись: «И. Миклашевский». Дальше в письмах он упоминается как Игорь. Не тот ли разведчик и боксер Миклашевский, которому поручалось убить Гитлера?!

— А еще в книжечке Борисова упомянут некто Артур Штофф. Они потом и служили вместе, он упоминает его в письмах, — рассказывает Жанна Витальевна, когда мы разбираем тетради вместе. — Он стал изобретателем. Имя довольно редкое, и я нашла в интернете, что он создал что-то вроде ускорителя пуль…

Моя внимательная собеседница работу провела колоссальную. Например, исследовала странные таблички, приведенные в тетради: по вертикали Юра писал имена близких, а по горизонтали проставлял какие-то цифры.

— Похоже, что это он, получая деньги на войне, распределял их между родными… А еще из отрывочных сведений, скрупулезно выловленных Жанной, удалось установить, что на Манежной площади, в одном из двух жилых домов (№ 5), до войны жили Юрина мама с отчимом, а сам он жил у дедушки с бабушкой на Садовой-Кудринской, 1.

— Знаете, что любопытно? — говорит Жанна, перебирая листочки. — В таких домах простые люди жить не могли. Их выселили оттуда уже в войну, когда надо было прятать за декорациями Кремль. Папа Юры жил, судя по записной книжке, на улице Фрунзе. Похоже, он оставил семью, женившись второй раз, и Юра его не упоминает, разве что слегка язвит по поводу «борисовских черт характера».

А вот маму он обожал и иначе как «кисонькой», «мамутой миа» и другими нежными придумками не называл. Отчима же он ни разу не называет по имени, но при этом обращается к нему игриво — «отчимус», а то и «превыше всяких смертных степеннейший отчимус-sapiens». В другом письме он называет его почему-то Джейсоном, если мы разобрали правильно. Но что потрясает: в одном из писем 1943 года он пишет — хочу к вам, в жару, посмотреть на европейские улицы Тегерана, ишаков и верблюдов… Стоп. Тегеран-43? Но что там делали его мама с отчимом? Не потому ли жили в доме у Красной площади, что отчим был вхож в высокие сферы?

«А погода. Когда я гляжу на нее /теперь приходится не часто /, она грустная тонкая, с крашеными губами, рыжеволосая… Иногда она удивительно хороша, иногда сразу выглядит старой. Иногда она нежна и ласкова, как просинь осеннего неба, иногда вдруг холодно жестока. Но всегда, так или иначе, я у ног ее. Я люблю ее целиком, такой, как она есть. Пью отраву черной тоски из поцелуев холодных губ ветра и бесконечно вспоминаю… Чего только не вспоминаю… Смеешься. Опять красивые фразы!», — 20 ОКТЯБРЯ 1940 ГОДА

Благодаря историку и философу Семену Экштуту, сотрудничающему с «Родиной», удалось найти дочку Ирины Кошелевой. Ольга Евгеньевна Кошелева — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Центра исторической антропологии Института всеобщей истории РАН. Увы, ее мамы, Ирины Владимировны, не стало несколько лет назад, но имя Юры Борисова ее дочке было прекрасно знакомо. Она передала нам воспоминания Ирины Владимировны, которые многое смогли прояснить.

…Ира с Юрой учились в школе № 114-т Краснопресненского района Москвы, что располагалась во дворе рядом с Московским планетарием на Садовой-Кудринской улице. «Она была одной из лучших в 30-е годы благодаря стараниям директора, умного и энергичного человека Федора Федоровича Рощина», — писала Ирина Владимировна. Литературой же и поэзией ученики этой школы «болели» благодаря стараниям педагога Александра Александровича Померанцева, видевшего юным гимназистом состарившуюся Анну Керн. («Но в 8-м классе у нас появился другой учитель. Александра Александровича арестовали. Это был 1938 год…», — писала Ирина.)

Многих старшеклассников сдружило посещение драматического и литературного кружков. Этим, думаю, объясняются и знакомства Юры с известными в будущем людьми: это была «тусовка» молодых, ярких интеллигентов. «Я утверждаю, что он, Юрий Иванович Борисов, обладавший большим поэтическим талантом и тонким пониманием поэтического творчества, умница и тонкий психолог, если бы не погиб в 19 лет, стал бы хорошим, признанным Поэтом. Этого не случилось…», — печально писала Ирина Кошелева.

Юра был на год старше: он учился в 10-м, а Ирина — в 9-м. «Мы любили бродить по вечерней Москве. Шли шумной ватагой и говорили, говорили, перебивая друг друга. Нас интересовало все. И новый фильм, и футбол, и положение в Абиссинии, где шла война. Говорили мы и о будущем, о своих планах, серьезно, рассудительно…».

Когда Ирина призналась, что пишет стихи, Юра стал ее первым критиком. Ира жила там, где ныне расположено посольство Польши, дома ее детства уже нет. Юра провожал ее вечерами.

Описала Ирина и его портрет: «Юра считал себя некрасивым и, по-моему, страдал от этого. Но это было не так. Он был высок ростом, худой, угловатый, очень подвижный, с легкой пританцовывающей походкой. Лицо его было удлиненное, с несколько большим ртом и пухлыми губами, но с очень милой и приятной улыбкой, слегка обнажавшей ряд белоснежных зубов. Карие глаза были необычны и невольно обращали на себя внимание. Это были те глаза, которые принято называть «бархатными», потому что они никогда не отражают света, будучи защищенными от него густыми длинными ресницами. В обращении с девушками он был предупредителен и подчеркнуто галантен. Он отличался от всех остальных наших мальчиков каким-то необъяснимым изяществом в манере держаться и говорить. Он был влюблен в девушку из параллельного 10-го класса, безнадежно влюблен. Это было для него затаенное святое чувство, мучительное и радостное, и только в стихах его проглядывали черты всегда серьезной, строгой, с независимой и гордой осанкой девушки. В одном из писем он признался мне в своем чувстве к ней…».

О чем Юра писал из армии? Обо всем, кроме ее тягот. Лишь когда вскипало совсем, у него вырывалось: «Черт возьми, они, конечно, эти тупоголовые ослы, могут изрыть землю 305-миллиметровыми зарядами, искалечить сосны, березы и липы минами, уничтожить миллионы людей ради одного удовольствия чувствовать себя арийцами, западными самураями, но ведь русло (Ресы?) останется таким же извилистым, через 20 минут ее быстрое течение разгонит все муть от арийской крови и через сорок лет, если меня не накроет их дурацкая шрапнель, мой внук будет восхищаться липами, такими же толстыми, как сейчас, когда 70 лет моему деду…». А еще часто подшучивал над тем, что ему коротка армейская одежда: он был таким высоким, что все штаны доходили до колен.

«Помнишь, Лермонтов в «Герое нашего времени» говорил, что в женщинах и лошадях главное — это порода. Я прибавлю: в стихах тоже. Ты смеешься? Напрасно. Порода в стихах — это то неуловимое, что дает им окраску, отсутствие чего может не нравиться в блестящем стихотворении и что может пленить в слабом. Туманно, говоришь? От нечего делать на политподготовке / писать нельзя, спать тоже/ начал решать вопрос о том, что же такое порода в стихах. В женщинах я не силен. Пришлось главным образом брать уроки на коневодстве. Решил, что «порода» — есть просто преобладание нервов над всеми остальными системами человеческого / или лошадиного / организма. Если преобладают не только нервы, но и невроз, то это порода «декаданс». Если преобладают здоровые нервы — это «классицизм», — 16 МАЯ 1940 ГОДА

…В воспоминаниях Ирины Владимировны Кошелевой записано: «В 1965 году к 20-летию окончания войны в нашей школе был создан музей памяти учеников, погибших на фронтах. Где и когда погиб (пропал без вести) Юра Борисов, организаторы школьного музея, как ни старались, узнать не смогли. Снова «погиб поэт, невольник чести»… Юра Борисов был прекрасным, талантливым, благородным юношей. И очень жаль, что память о нем канет в Лету, как это происходит со многими другими, может быть, с лучшими из людей, кто в силу различных жизненных обстоятельств не смог реализовать себя или стал неизбежной жертвой во имя чего-то возвышенного и святого, во имя чести, любви, Родины, жизни…».

В тетради с коленкоровой обложкой нашелся документ: это ответ на запрос мамы Юры, не имевшей сведений о сыне. Он служил в 229-й стрелковой дивизии, дошел до Прибалтики… «В бою с немецкими захватчиками убит пулей 21.07.44 и похоронен у д. Скринжи Латвийской ССР».

Но ст. лейтенант 229 СД, политрук, комсорг полкового комсомольского бюро Юра Борисов напомнил о себе. Постучал в самое сердце своими стихами и письмами. У Жанны только одно желание: отдать его тетрадь, не пожелавшую исчезнуть в нашем беспамятстве, в руки его родным. Есть предположение, что у него мог быть сводный брат Евгений, может, найдется кто-то из родни по его линии?

Будем ждать, дорогие читатели! А вдруг этот «кто-то» отыщется среди вас…