Михаил Веллер: «О вкусах спорить бессмысленно»
С чего бы начать? Да вот хотя бы с этого: “…Случались замечательные истории типа: Николай Алексеевич Некрасов, как известно, любил играть в карты. И однажды он проиграл деньги, которые были предназначены на гонорар Тургеневу, за публикацию, за роман. Ну, бывало, бывало… Тургенев страшно обиделся и учинил Некрасову скандал.Некрасов был оскорблен и говорил, что Тургенев просто марает его грязными подозрениями. А Некрасов Толстому очень нравился. Толстому нравилось, что Некрасов играет в карты, что Некрасов любит женщин и вообще что Некрасов нормальный человек. Толстой вызвал Тургенева на дуэль. (Эта история в русской литературе обычно замалчивается, потому что, когда один гений вызывает на дуэль другого гения, получается ерунда. Вот, понимаете, когда Дантес – Пушкина: негодяй, когда Мартынов – Лермонтова: негодяй! А если бы Толстой убил Тургенева, – мы были бы в большом затруднении. Это просто фигня какая-то получается. Это не принято…” Это – отрывок из новой книги Михаила Веллера “Перпендикуляр”, книги, необычной во всех отношениях: каждая ее глава суть лекция, прочитанная писателем в разных университетах мира студентам-аспирантам, филологам-славистам. В Турине темой лекции было “Русская классика как апокриф”, в Иерусалиме “Смысл и цель искусства и литературы”, в Пекине “Современная русская литература” и т.д.И особый кайф испытываешь не только от того, ПРО ЧТО написано/сказано, но и КАК это сказано/написано, поскольку неповторимая веллеровская интонация воспроизведена/соблюдена здесь, в книге, до точки, до запятой, до двоеточия – если вы понимаете, о чем я говорю, если читали и слышали его, Михаила Веллера.[b]– Михаил, а когда и где была ваша первая лекция – то есть, первая глава из “Перпендикуляра”, иначе говоря, была сказана?[/b]– Знаете, когда-то давным-давно, в городе Ленинграде, году в 78–79-м, мне иногда казалось, что я имею шанс вообще никогда не пробиться, никогда меня не опубликуют, все, что пишу.Так вот, когда вылезал из состояния неверия – достаточно короткого, но иногда достающего, – я думал, говорил себе: ничего-ничего! Будет и на нашей улице праздник.И представлял себе, как я, в чем-то вроде белого костюма-смокинга, в свете прожекторов буду читать лекции за границей по русской литературе. А в качестве страны пребывания в этом свете прожекторов мне почему-то представлялась Италия. Как наиболее изящная такая родина Ренессанса и вообще родина всего европейски культурно-изящного. И вот в 90-м году меня именно в Италию пригласили почитать лекции по русской литературе, впервые со мной такое случилось.Я долго получал визу в итальянском консульстве в Ленинграде, я купил себе необыкновенно красивый костюм, у меня никогда в жизни не было такого костюма, он был серо-жемчужно-муаровый, с переливами: Остап Бендер отдыхает! К этому были необыкновенный галстук, необыкновенная рубашка, черная шляпа, черный плащ, белое кашне и все такое.И вот хожу я весь такой необыкновенно-муаровый по Милану и заговариваю с карабинерами, и спрашиваю у них, как пройти куда-то там; я вообще-то знаю, как пройти куда-то там, но мне просто очень хочется поговорить с карабинерами на своем фиговом английском и послушать при этом их красивый итальянский язык.И вот хожу, и спрашиваю, и вижу, что они смотрят на меня как-то не так, как-то странно они на меня смотрят, буквально какими-то специальными глазами они на меня смотрят. А я думаю про себя, что, видимо, произвожу на них незабываемое впечатление тем, как я изящно выгляжу, и очень этому радуюсь, поскольку сбылась мечта: я в Италии и в белом костюме.…И хорошо, что я не знал этого красивого итальянского языка, потому что месяц спустя, вернувшись в Cоюз, я узнал, что Милан той осенью был мировой столицей гомосексуалистов, у них там был съезд. А их “национальными” цветами как раз и были – черный и белый. Таким образом, мой дресс-код был однозначен: приехал гомосек и пристает к карабинерам. Вот примерно так и проходила моя первая лекция.[b]– Так нечестно: это не про лекцию, не про литературу![/b]– Ну, что про литературу… Чтобы изучать литературу, надо знать то, что является материалом для этой литературы.[b]– Например, про несостоявшуюся дуэль Толстого и Тургенева?[/b]– В том числе![b]– В книге есть пассаж о “возмутительной ревизии по части канонических фигур литературы”, о переоценке ценностей, иначе говоря…[/b]– Переоценка идет всегда, постоянно и происходят иной раз поразительные вещи… Когда сегодня большим писателем полагают Паоло Коэльо… Понимаете, на свете есть люди, немного образованные, с какими-то амбициями, которые хотели бы читать и думать “об умном”, но слишком умное им не по мозгам, вот для них имеются такие эрзацы, как Коэльо, Кастанеда… Ну, эрзац же, причем самого худшего сорта; всерьез к этой фигне беспросветной относиться невозможно! Все это – для таких мальчиков и девочек с оловянными глазами, которые считают про себя: мы продвинутые, мы современные, мы презираем ваши ценности, мы следим за модой, мы очень умные, мы знаем, как устроен мир, у нас есть философ Кастанеда! Литература – это главное в твоей жизни, выраженное словами… И вот когда люди, полагающие себя умными, говорят, что Бродский – это поэзия, а Высоцкий – это не позия… Когда говорят, что Камю – это литература, а Ремарк – это не литература, не большая литература, не высокая… Ну, я не знаю.[b]– Но, может быть, все-таки о вкусах не спорят?[/b]– НЕ спорят, потому что бессмысленно, потому что есть совершенно бесспорные, неоспоримые вещи. В том, что касается языка, например. Ведь смотрите, как очень просто, но до какой алмазной твердости доводил свою фразу Бабель, с каким необыкновенным ироническим изяществом писал Олеша “Трех толстяков”, насколько честен в языке “Войны и мира” Толстой… И вот – язык Достоевского.У Хэмингуэя есть блестящая оценка: я никогда не мог понять, как же человек может писать так безнадежно плохо, производя при этом такое сильное впечатление? Но! Достоевский сплошь и рядом лудил по десять-двадцать-тридцать, сорок!!! – страниц в день, когда гнал роман к сроку, когда аванс уже проеден или проигран… Гениальный психолог, – а писал ужасно. Написал фразу, понял: что-то не то. Но вместо того, чтобы вычеркнуть и написать другую, он не правит, он пишет вторую, чтобы уточнить, – опять не то. Третью, четвертую – и вот так он наворачивает фразы и в конце последнюю он пишет уже абсолютно точную.Когда я читал лекцию в делийском университете, я говорил именно про то, что я ни в коем случае – с точки зрения изучения русского языка, я подчеркнул, именно ЯЗЫКА – не рекомендую им читать Достоевского и Гоголя, да и Толстого не обязательно, а из Пушкина – повести Белкина, пожалуй. А рекомендую я им Чехова, Бунина, Булгакова, Стругацких. То есть, то, где действительно русский язык хорош и самоценен.[b]– И как восприняли?[/b]– Больше, чем студенты, были удивлены преподаватели, поскольку услышали не совсем то, к чему привыкли.Декан решил, что, он такую лекцию не может оставить без комментария, и сказал, что, ну, все-таки мы будем читать великого Достоевского и великого Гоголя… Он, конечно, хозяин и может читать что угодно, но вот поразительно, что самым чистым русским языком разговаривали не в университете, не филологислависты, а продавец из лавки кожаных товаров с какой-то там Яшкин-стрит… Понимаете, там, на Западе, или на Востоке, если угодно, люди первого разбора идут в юристы, во врачи, в политику, в топ-менеджеры, в программисты, в конце концов, в торговцы подержанными автомобилями. Ну, а филологи – это уже аутсайдеры, причем и среди них тоже своя иерархия: сначала идет английская филология, затем французская, германская, испанская и только потом, где-то уже в самом конце, – русская. Так что по мозгам, по умственному уровню западные слависты – это, конечно же, неудачники; и нашего, скажем, студента университета – по общему развитию, по интеллекту не сравнить с их студентами. Уровень их студентов-славистов – это уровень нашего областного библиотечного техникума.[b]– Эк вы их! Что же, бисер перед, простите, свиньями метали?[/b]– Слушайте, а вы не помните, перед кем проповедовал Христос, каково было понимание и какова последовала благодарность? Сеятели разумного, доброго, вечного, как правило, живут в пустынях, лягушка, которая сбила из молока масло, должна являться примером для нас всех. Чтобы люди хорошо говорили по-русски и хорошо думали – а думанье происходит на языке и посредством языка, – некоторые полагающие себя профессионалами и должны улучшать посильно русский язык и литературу.[b]– Я никогда не могла понять, как можно, читая, зная, понимая, помня, любя, например, также Стругацких, читать после них… Не знаю, кого назвать, в кого пальцем ткнуть… Но ведь читают же! И уши не вянут, не режет им ухо. Или уж такие уши у нас стали – их уже ничем “не зарежешь”? Взять тот же албанский интернетовский язык…[/b]– Знаете, я несколько раз лазил по сети, читал, КАК там пишут, общаются… Мне представляется, что на лестнице эволюции эти люди стоят сразу после дерева. Как сказал однажды мой студенческий друг, кто попробовал однажды мороженое, тот есть дерьмо уже не будет. Правда, это относилось не к литературе.[b]– Почему “Перпендикуляр”, можете в двух словах объяснить?[/b]– В двух словах – в эпиграфе к роману Брэдбэри “451 по Фаренгейту”.[b]– “Если тебе дадут линованную бумагу – пиши поперек”.[/b]– Совершенно справедливо.[b]– А читать “поперек” можно?[/b]– Эта книга и написана читателем, читающим поперек. Это перпендикулярное прочтение русской и мировой классики.Сколько-то соображающий человек должен и может слушать всех, но доверять на слово нельзя все-таки никому. Думать надо собственной головой. Вот я и пытался, как умел, не то чтобы вовсе совершить переворот в мировой культуре, но многие очевидные вещи поставить с головы на ноги. Ну, чтобы верх был наверху.[b]P. S.[/b] На днях у писателя был день рождения и даже юбилей. И ничего оригинального тут не придумаешь: желаем и ему, и нам, читателям, новых книг, новых парадоксов, новых встреч!
