Главное
Путешествуем ВМесте
Карта событий
Смотреть карту
Сторис
Какие существуют профилактические меры наркопреступлений?

Какие существуют профилактические меры наркопреступлений?

Как Москва встречала 9 мая

Как Москва встречала 9 мая

Соль

Соль

Что делать с закладчиками, если их увидел?

Что делать с закладчиками, если их увидел?

Кухня

Кухня

Русская печь

Русская печь

Хрусталь

Хрусталь

Гагарин

Гагарин

Библиотеки

Библиотеки

Потомки Маяковского

Потомки Маяковского

«Они нас любят, но боятся»: поэт Сергей Арутюнов считает, что молодежь не так плоха, как иногда думают

Сюжет: 

Эксклюзивы ВМ
Общество
Поэт, главный редактор портала «Правчтение.ру» Сергей Арутюнов в рабочем кабинете
Поэт, главный редактор портала «Правчтение.ру» Сергей Арутюнов в рабочем кабинете / Фото: Из личного архива Сергея Арутюнова

Мы продолжаем непростой разговор о нашей культуре. Но говорить об этом без связи с молодым поколением невозможно — ведь это им придется поднимать ее на своих плечах. А будет ли кому поднимать и выдержат ли их плечи? О том, как непросты наши дети, в том числе и самые творческие, сегодня рассуждает поэт, критик и преподаватель Сергей Арутюнов. Его оригинальный взгляд на молодежь может стать поводом для дискуссии.

— Сергей, вы — поэт, а также преподаватель. Давайте о поэзии. Она сейчас нам для чего?

— Пока жива поэзия, жива и страна. Она — та самая синяя жилка, что бьется на руке или у виска. Жизнь.

— И биение это неизменно?

— В ближайшие десять-пятнадцать лет русская поэзия изменит лицо. Не в том смысле, что нос у нее будет приклеен сбоку, но внутреннее содержание. Мы увидим поэтические строки совершенно иного качества и духа, поскольку дух нашего тысячелетия — это уже не дух ХХ века.

— Вы много общаетесь с молодежью. Сейчас молодых много ругают, это прямо тренд: они — «никакущие», пустые, не такие… Вы с этим согласны?

— В этом году мы разбирали работы, присланные на конкурс «Лето Господне», и среди них была одна замечательная история. Учительница собирается увольняться из школы: надломился человек, «выгорел», она сама по себе, дети в телефонах. Финал: сборы вещей, скрип двери, заходит юная дева. «Увольняетесь?» — «Да. Пойду поищу, где буду нужнее». Слезы: «Да что же вы делаете? Мы же вас так любим!» — создание бросается к ней, обнимает, как мать: «Вы же нам так интересно рассказывали…»

— Сейчас обязательно где-то раздастся «Не верю!» — прямо по Станиславскому.

— Напрасно. Дети сегодня другие. Не мы. Чувств не показывают. Воспитаны временем… Вот еще одна работа «Лета Господня» в тему: первокурсница подрабатывает репетитором, у нее второклашка, не по возрасту угрюмая и рациональная до мозга костей, знает «от» и «до», что ей надо делать, а чего не надо, отрицает любые развлечения, только учится. Вопрос: кто превратил эту девочку в существо без детства? Мама, милая, родная мама. Это она нашпиговала ее требованием быть первой во всем, потому что папа их оставил, а жизнь жестока. Студентка старается девочку расшевелить, вызвать у нее улыбку, и в конце концов они принимаются печь на кухне какое-то несчастное девичье печенье. Разбрызгивается варенье, заходит мать. Старшая обмирает — сейчас будет скандал, потому что перед ними не просто властная женщина, а чудовище. А девочка оборачивается к матери и говорит совершенно спокойным, ледяным тоном: «Мы сейчас все это уберем».

Это настоящее художественное мастерство — так показать сущность этих детей, что они с рождения в панцирях, и от них нельзя добиться той разухабистости, удали и открытости, что была свойственна нам.

— Это самый неожиданный вердикт вышесказанному. Честно. Сергей Сергеевич, вы мастер удивлять. Все, с кем я говорила на подобные темы, говорили о чем угодно, но не о закрытости детей. Хорошо, допустим. А почему это так?

— Дети боятся нас. И не доверяют нам. При этом они нас любят. Некогда мы совершили много предательств. Страна изменилась, идеалы. Наши отцы и деды бились за одно, а мы уже совсем за другое. И ничего не хотим, как в нищете урвать несколько лишних тысяч за какую-нибудь «халтуру». Сидим на социальном шпагате. Конформисты. Как нам верить? Мой сын очень тихий человек, никогда не кричит и никакой не индиго. Рубится в свой телефон и очень любит меня, но в деле он меня не видел и не знает, как я себя поведу в той или иной ситуации. Я не отбивал его от дикой овчарки во дворе, как это делал мой отец — моей же винтовкой с деревянным прикладом.

— Но вы поэт, редактор, преподавательБеда, что хулиганы не попались? По мне так счастье.

— Он должен увидеть, что я защищу его в любой ситуации. Да, я рассуждаю как пещерный человек, но я не знаю, каким иным способом вызвать его доверие. При этом он в общем откровенен со мной, и в целом все нормально, но как-то… на пониженных децибелах. Мы все стараемся жить гладко: боимся открытых проявлений чувств, громкими словами нарушить эту гладь — опасаясь, что волна болотной воды захлестнет нам лица. Отсюда и недоверие.

— О, поняла. Вы хотите сказать, что они не прощают нам внутреннего нашего дуализма, интуитивно его ощущая. Потому что мы говорим одно, а делаем другое, подстраиваемся под обстоятельства, можем шипеть на начальника, но не прекращаем с ним работать так? Учим одному, поступаем по-другому, говорим как требуетсяНу в вашем случае вы хотели бы убить мамонта и принести его к пылающему очагу, верно?

— Все коллизии нашей так называемой взрослой жизни проходят перед глазами наших детей. Не надо думать, что они ничего не слышат и не понимают. Все наши слабости перед ними. Твердим им, что надо учиться, а для них очевидно: учись не учись, а наверху будет не самый умный, а самый удачливый. Профессиональная среда беспощадна, и выгнать с работы в любую минуту, за просто так, могут хоть за потные руки — как было в фильме с героем Пьера Ришара в знаменитом фильме «Игрушка».

— То есть вы о том, что мы их толком не готовим ко взрослой жизни и всем ее нюансам. Каково же тогда поэтам, натурам утонченным... Расскажите о них. Вы же ведете семинар по поэзии на кафедре литературного мастерства уже…

— Восемнадцать лет. В первый год мои студенты были заочниками и по возрасту — моими ровесниками, мы отлично понимали друг друга. Из них вышли и мои злейшие враги. Это те, у кого «не сбылось». Если бы они внимательно смотрели на меня, то поняли бы, что у меня тоже ничего не сбылось. Ни всероссийской славы, ни гигантских окладов, а только книги мизерными тиражами. Они ненавидят меня, потому что человеку нужен какой-то персонифицированный образ обидчика, причины неудач. Хотя, в общем, не я их звал в поэзию, а всего лишь их учил. Потом разрыв со студентами — возрастной — начал увеличиваться. И здесь надо держать ухо востро. Просто у меня не получается: слишком открыт… А не надо бы.

— А нынешние студенты активны?

— Замечательные дети своего экзистенциально тяжелого времени. Берут какую-нибудь вырванную из контекста фразу преподавателя, размещают в сообществе и хором возмущаются (улыбается). Но они талантливы, воспитанны, чувствуют атмосферу, страстно хотят учиться. Единственное, что их отличает от прежних — соблюдение рамок. Собственного осторожного конформизма они не видят, но чужой судят с ходу. Я тоже поклонялся принципиальным бунтарям и оборванцам, но с годами мне стали противны вечная нищета, безвозвратные долги и лень бунтарей. Детей «рамок» напрягает, если преподаватель хотя бы слегка выходит с ними за границы неких норм — скажем, говорит как-то вычурно. Они предпочитают, чтобы с ними разговаривали протокольно, и ни в коем случае над ними не «доминировали».

— Да, пожалуй, и я замечала — они говорят, стараются, по крайней мере, на равных. Может быть, в этом и нет большой беды, но…

— Их исподволь учили тому, что человек не должен демонстрировать своих преимуществ. И если взрослый перед ребенком (хотя какие студенты — дети?) что-то пытается выказывать, то это уже «буллинг», «газлайтинг», «абьюз» и прочая ерунда. Нестерпимо высказывать определенную точку зрения, но и амбивалентно тоже не стоит (амбивалентность от лат. ambo — «оба» и лат. valentia — «сила» — двойственность отношения к чему-либо. — «ВМ»). Тупик. Они просто молчаливо не согласны с тобой, и все. Если скажешь: «Я считаю, что это гадость» — рискуешь прослыть абьюзером. Чувствуешь себя мамонтом среди курфюрстского хрусталя.

— Работодатели и эйчар-менеджеры отмечают, что практически все молодые соискатели демонстрируют завышенную самооценку. Мне кажется, это неудивительно, ведь мы восприняли курс на индивидуализм...

— Не исключаю, что у них в их школах и лицеях были специальные уроки по политкорректности и толерантности, где усиленно вводилась терминология победившего феминизма. Они ориентируются на «продвинутых» учителей.

Так было и в Царскосельском лицее: лицеисты завороженно смотрели на Александра Петровича Куницына (А. П. Куницын читал логику, психологию, нравственность, различные отрасли права и так далее. — «ВМ»). Сейчас чаще смотрят на тех, у кого джинсики подвернуты, рюкзачочек за плечами — чтобы все было «поевропейски», потому что они — духовные дети Запада. Мужественность или женственность — под запретом, гендерность обязана быть нейтральной. Мне бы ходить в какой-нибудь матерчатой обуви на большой платформе, бусики себе на шею нацепить, разговаривать кошачьим голосом… А перед ними — басовитое нечто в берцах, виски забриты... Воплощенный запрет.

— Но одними запретами тоже обходиться нельзя, разве нет?

— Культура — это запрет. На безалаберность, небрежное отношение к своему делу. Это предъявление строжайших требований к стихосложению. В журналистике, например, нельзя просто так взять и левой ногой написать репортаж — нужно владеть приемами его написания. Не владеешь? Извини, тебе тут не место, иди пиши короткие новостные заметки — если сможешь быть лаконичным. Не можешь и этого — а что ты делаешь в журналистике? Легкая профессия? Ошибаешься: люди сходят с ума, получают инфаркты и инсульты. Чем стихотворец отличается от журналиста? Если ты рифмуешь «корова — здорова», путаешься в размерах, несешь малоумную и невыразительную дичь, не умеешь говорить афористично, слаб как интеллектуал, десятилетиями не можешь выбраться из-под какой-нибудь «великой тени», ты в поэзии никто. Поэт либо говорит свое слово, либо лишается звания. Это звучит немыслимо жестоко, но к двадцати годам пора знать правду. Поэтому учить надо жестко.

— Но всегда же не просто так считалось, что поэт — особое создание, с особой внутренней структурой, что он по определению — существо без кожи.

— Вы о тонкости восприятия? Можно сколько угодно утончаться, но если сути, соли на холеной коже стихотворения не проступит, пустые хлопоты. Тонкость не в том, чтобы быть «новым искренним» или «новым социальным», а в том, чтобы уловить в себе какие-то прежде не звучавшие интонации, призвать к себе словесных духов, которые еще не проступили на письме. Остальное — грубая работа с наследием, его перепевы.

— Можно глупый вопрос? Поэзией можно сегодня заработать?

— Печальный, а вовсе не глупый вопрос. «Положительных образцов заработка» сейчас можно наскрести немало, но все они сопряжены с особенной рыночной технологией, «поэт-проект». Эти люди, гастролирующие с обслугой, зарабатывают. В крупных городах поэтов-проектов десятки, просто стихи их — принципиально любительского качества, рассчитанного на невзыскательный слух таких же малообразованных людей. Стихи в основном про деньги или интимные отношения. Философии там не нужно, рифмы-размеры такие, что за голову схватишься, но, если громко и весело, монетизируется с полпинка.

— Но народ-то не Ермошка, как говорится. Разочарование наступит быстро, если это качество не то.

— Да людям совершенно не важно качество! Вкус исчез. Никто не вслушивается, нужно просто ритмически долбить по ушам. Стиль называется «слэм»: в ристалищах типа рэп-батлов побеждает поэт, удостоившийся самых громких оваций. А что их вызывает? Правильно: сквернословие.

Или запредельно цинический сюжетец. Молодые быстро усваивают законы спроса. Они будут свысока смотреть на тех, у кого нищенская зарплата. Выпускаемая ничтожным тиражом поэтическая книжонка им ничего не докажет.

— Среда сформировалась… Ну да, а как?

— «Я в поколенье друга не нашел» — писал покойный поэт Юрий Кузнецов… Но что-то я разошелся! Есть, конечно же, счастливые исключения. Их слушали бы, если бы издавали, как раньше. Но есть логика времени, и она жестока. Мне говорят: «Вы так трагичны, потому что выросли в культуре насилия». Представляете, оказывается, вся культура, в которой мы росли, была культурой насилия! А возможна какая-то иная, без насилия? Так вот в «дивном новом мире» человек будет сам, своим самосознанием сознавать свой вред и минимизировать его еще до того, как электронное устройство его запеленгует и подвергнет санкциям. Абсолютная самоцензура, осознание границ. Вот почему они такие тихие — они идут в этот мир, а мы остаемся здесь.

— Фу, кошмарные какие картины. А о чем же ваши мечты?

— Меня отучили мечтать еще тридцать лет назад: хорош грезить о коммунизме, вот настоящая жизнь, греби и выгребай. Трогая мозоли от весел, стою на перроне, с которого едет в счастливый западный Хогвартс* поколение юных интеллектуалов. Помните — «Я страна, я своих провожаю питомцев, сыновей, дочерей»?

Я мечтаю об искоренении не рабского, а вассального сознания, в котором наклейки «Мэйд ин Бритэн» или «Мэйд ин ЮЭсЭй» были предметом поклонения, а советский знак качества воспринимался с ухмылкой. Побеждены ширпотребом... В этом сознании воспитано несколько поколений.

Я бы хотел, чтобы была обнаружена, как говорят политологи, «точка национальной сборки». Общество пережило глубокий раскол, но плоть его еще не распалась. И единственное, во что я верю на земле, это русский язык. Преображающий, зовущий в грядущее.

За подъемом отвесным будет ли спуск пологий,
Не гадать никому безбашенным декабрем.
С нами ясно давно. Ошметки идеологий,
На инстинктах жили, и с ними же и помрем.

В основном-то здесь тихо.Рявкнет порой базука,
И до следующей в эфире одни ветра,
Не раскрученные ни на полслова, ни на ползвука,
Потому что молчанка, в общем-то, не игра.

Первый выстрел поблизости, первый прилет в окопчик.
Оберегами б стали, когда б не один затык:
Если твердь настоящая, ей и метаться в корчах,
Понемногу рожая демонов или святых.

Это вам не из Ремингтона в осенних уток,
А в невнятное шевеление по кустам
Так зачем же вы пишете «ДЕТИ» на жалких фурах,
Если ясли куда осмысленнее казарм?

С нами ясно давно. Потомство — статья иная,
Потому, явившись из омутов и стремнин,
Игнорируя членораздельные препинанья,
Бьет и бьет в их души скотских свобод стрихнин.

И за то, чтоб за ним не чалиться по саваннам,
А дорезать здесь, едва разменяв полста,
И за это, а проще, за то, чтобы спуск был плавным,
Стоит выпить, но фляга два дня как пустым пуста.

(Из недавних стихотворений Сергея Арутюнова)

* Хогвартс — школа чародейства и волшебства, международное учебное заведение волшебниковиз «Гарри Поттера» Дж. Роулинг

ДОСЬЕ

Сергей Сергеевич Арутюнов — российский поэт, публицист и критик. Родился 21 апреля 1972 года в Красноярске. Выпускник Литературного института имени Горького. Печатался в журналах «Новая юность», «Знамя», «Октябрь», «Вопросы литературы», «Дружба народов» и многих других. С 2005 года ведет творческий семинар в Литературном институте. Главный редактор портала «Правчтение.ру» Издательского совета РПЦ, научный сотрудник совета, главный редактор Международного детско-юношеского литературного конкурса «Лето Господне» им. Ивана Шмелева, эксперт Патриаршей литературной премии и Открытого конкурса изданий «Просвещение через книгу».

Был удостоен многих наград в области литературы, в том числе Премии имени А. Ахматовой, награжден «Серебряным Витязем» форума «Золотой Витязь» за книгу духовной публицистики «Со Христом». Любимые поэты — Арсений Тарковский и Мэттью Арнольд.

Спецпроекты
images count Мосинжпроект- 65 Мосинжпроект- 65
vm.ru

Установите vm.ru

Установите это приложение на домашний экран для быстрого и удобного доступа, когда вы в пути.

  • 1) Нажмите на иконку поделиться Поделиться
  • 2) Нажмите “На экран «Домой»”

vm.ru

Установите vm.ru

Установите это приложение на домашний экран для быстрого и удобного доступа, когда вы в пути.