Московский локон

В мае в издательстве АСТ выйдет новый роман писателя Юрия Полякова — «Дедушка влюбился», и Юрий Михайлович предоставил «Вечерней Москве» право первой напечатать главу из него. «Дедушка» будет представлен на книжной ярмарке на Красной площади.

События романа происходят в течение одного дня — 8 октября 2021 года, ничем, кажется, не примечательном. Герой романа работает ведущим на АРТ-канале и попадает в некую историю. Он постоянно вспоминает эпизоды из своей жизни, и действие из 8 октября переносится то в 1980-е, то в 1990-е годы. В итоге действие длиной в один день охватывает лет сорок жизни страны. Кстати, напомним: Поляков сам работал на телевидении и прекрасно знает механику телезакулисья.

— У нас, кажется, пока не было прозаического произведения, которое это закулисье описывало бы, — рассудил Поляков и взялся за перо.

Но не ждите от книги описания профессии, как бывало у Артура Хейли; Поляков обещает роман семейный, сатирический, произведение о жизни как она есть, но бывает ли у него иначе? Ну а глава «Московский локон» отправит нас в начало 1980-х.

…Нет, я не льщу себе: с юности главное мое достоинство — это волосы, густые и вьющиеся, они достались мне с фамилией Ригин от отца Ивана Дмитриевича. Кстати, именно из-за своей шевелюры я женился и попал на телевидение. Но у папы кудри были цыганистые, с маслянистым блеском, а у меня темно-русые, с возрастом засеребрившиеся. В молодости, если я долго не стригся, моя прическа превращалась в кучерявый шар, как у «черной пантеры» Анджелы Дэвис, и однажды декан нашего литфака остановила меня в коридоре и отругала за внешний вид, недостойный будущего педагога, я спорить не стал и пообещал постричься.

На другой день мы после занятий сидели в пивном баре нашей обычной компанией: Кот, Шурин, Свинок (в ту пору еще Володя Козлов, а не отец Нектарий), Дон и я. Говорили, разумеется, о женщинах. Распалившись, я вышел на улицу, чтобы позвонить из будки однокласснице Вике Селивановой, но она отказала мне якобы по техническим причинам, и только потом стало известно, что как раз в эти дни беглый муж вернулся с повинной, получил прощение, семья была восстановлена и позже скреплена рождением мальчика. Выйдя из будки, я заметил на другой стороне улицы стеклянный куб парикмахерской и, пересчитав оставшуюся мелочь, решился на стрижку. Вот так пиво, лохматость и отказ Вики от дальнейшей мести неверному мужу подтолкнули меня к поступку, определившему впоследствии всю мою жизнь.

В салоне я обнаружил очередь и, пожав плечами, решил уже вернуться к заждавшимся друзьям, но у двери меня догнала девушка с модной стрижкой «Гаврош»: чуть старше двадцати, в полупрозрачном халатике, фирменных джинсах, обтягивающих бедра, а пуговицы блузки едва сходились на груди, обозначая верный третий номер. После нескольких кружек пива мужчину в женщине интересуют по преимуществу первичные половые признаки, хотя для начала можно обойтись и вторичными. Добавлю, что у парикмахерши были каштановые волосы, милое скуластое лицо и смешливые карие глаза. Размахивая металлической расческой, она крикнула:

— Молодой человек, минуточку, вы хотели подстричься?

— Хотел. А что толку?

— Как вас зовут?

— Всеволод, но, увы, не Большое Гнездо, — ответил я, изнывая от пивного остроумия.

— А по отчеству? — Иванов сын.

— Давно не стриглись, Иванов сын?

— Да уж порядочно. Скоро из института выгонят.

— Можно я ваши волосы потрогаю?

— Зачем еще?

— Сейчас объясню, — она провела рукой по моей упругой шевелюре, потом больно зацепила кудри расческой.

— Осторожнее!

— Ой, простите!

— Ничего страшного. Боль — часть наслаждения.

— Прелестно! То, что надо!

— Кому?

— Мне. Хотите, я сделаю вам модельную стрижку? Безвозмездно. То есть — даром.

— Почему бы и нет.

— Но только не сегодня, а в пятницу.

— А что, в пятницу у вас тут всех стригут бесплатно?

— Да, но только тех, кто принимает участие в конкурсе. И не здесь, а в «Чародейке» на Калининском. Вы где учитесь?

— Филфак МГУ! — гордо ответил я, хотя на самом деле учился на литфаке пединститута.

— Но могу для такого случая отпроситься.

— Отлично! Меня, кстати, зовут Инна.

— А вы знаете поэта Глазкова?

— Не знаю.

— У него есть милые стихи.

— Какие?

Явилось лето. Светит солнце.

Цветут цветы. Растет трава.

А Инна мне не отдается.

И в этом Инна не права.

И возникает поневоле

Такой решительный вопрос,

Вопрос, поставленный всерьез:

Чему ее учили в школе?

— Достаточно! Вы откуда такой… начитанный?

— Оттуда, — я кивнул на пивную, хорошо видную сквозь прозрачные стены салона.

— Ясно. Всеволод Иванович, не пейте с утра в пятницу, умоляю! — она по-буддийски сложила ладони перед собой.

— Постараюсь, Инна...

— Викторовна.

Я наврал про МГУ, так как отнесся к знакомству с парикмахершей несерьезно, хотя она мне и приглянулась, но сердце мое было прочно занято Милой Парфеновой. На самом деле в МГУ после школы я не попал, получив двойку за сочинение. На следующий год, убавив амбиции, я подал документы в скромный МОПИ имени Крупской, хотя и туда был конкурс — 19 человек на место.

Управление парикмахерских и постижерных работ проводило ежегодный конкурс «Московский локон» в стекляшке на Новом Арбате — в знаменитой «Чародейке», туда я раньше даже не совался: записываться следовало за месяц, а разве можно знать, что ты будешь делать через целых тридцать дней? Улица полна неожиданностей.

В «Чародейку» я немного опоздал, банально проспав, а потом упустил автобус, шедший до метро «Каширская».

К тому времени мы давно уже переехали из Малого Комсомольского переулка, покинув густонаселенную коммуналку, в отдельную квартиру на Ореховом бульваре. У меня появилась своя комната, и в ней, стыдно сегодня сознаться, висела афиша «Машины времени», с которой ухмылялся, обнажив кроличьи десны, Макаревич*.

Выскочив на «Арбатской», я помчался по Калининскому проспекту, придерживая рукой шапку, мимо роддома имени Грауэрмана, пивного бара «Жигули» (к нему тянулась небывало короткая очередь), мимо Новоарбатского гастронома и ругал себя самыми последними словами.

Инна в кокетливом халатике цвета смущенного херувима стояла у входа и смотрела на стенной циферблат так, словно это был часовой механизм атомной бомбы. Но я успел до взрыва.

— Ну, Иванов сын! — задохнулась она и потащила меня вверх по лестнице.

— В чем дело? Это же не шутки какие-нибудь…

— Понимаете, Инна э-э-э…

— Викторовна.

— Инна Викторовна, я вечером прочитал, что в волосах заключена вся мужская сила, и заколебался, опасаясь участи бедного Самсона…

— Чушь! Где прочитали?

— В Библии.

— В забавной?

— Нет, в настоящей. Мне она досталась от бабушки. Фолиант в телячьей коже. Можно, я буду звать вас Далилой?

— Можно. Господи, такого болтуна у меня еще никогда не было!

— Как, Инна Викторовна, вы ведете беспорядочный образ личной жизни?

— Я имею в виду клиентов.

— Клиентов? О, «погибшее, но милое созданье»!

— Кончай трепотню! Достал! Пошли!

На втором этаже в откидных креслах сидели обернутые простынками мужчины разных возрастов и комплекций, но все как один с пышными шевелюрами — от жгучих брюнетов до противоестественных блондинов, вроде Шурика из «Операции «Ы». На лицах застыло выражение подопытной покорности парикмахерскому волюнтаризму, не зря же в ту пору слова «оболванить» и «постричь» означали одно и то же.

Возле подопытных наготове стояли мастера, в основном женщины с ухоженными лицами и аккуратными укладками на головах. У Инны был, как я уже сказал, модный в ту пору «Гаврош» — мальчишеская «стрига» с завитушками на шее. Впрочем, я заметил еще двух жеманных длинноволосых парней в голубых нейлоновых курточках.

— Братья? — спросил я, почти коснувшись губами «гаврошистых» вихров.

— Можно и так сказать, — она сердито толкнула меня в единственное свободное кресло и спеленала накрахмаленной простынкой.

— А что такое «постижерные работы»?

— Изготовление париков. Тихо!

— А чего ждем?

— Команды.

— А как вы нас между собой называете?

— Кого?

— Стригомых… Донорами?

— Ты всегда такой остроумный?

— Спорадически.

— Манекенщиками.

— Хорошо, что не манекенами.

— Иванов сын, помолчи, пожалуйста, а то язык тебе заодно подрежу!

— Не люблю ждать.

— Тогда лучше в окно смотри! — девушка стала раскладывать под зеркалом свои инструменты, среди них опасную бритву, такой же Воробьянинов зарезал талантливого афериста Остапа Бендера.

Вместо окна была стеклянная стена: советским людям нечего скрывать друг от друга. Перед глазами, как на широкоформатном экране, простерся осенний Калининский проспект. Горизонт закрывали новоарбатские башни — «вставная челюсть Москвы». На тротуаре из узорных чугунных решеток, словно из сопл, били вверх золотые фонтаны еще не облетевших лип. Народу на улице немного — начало дня, все трудятся. «Единое счастье — работа, в полях, за станком, за столом…» — Брюсов. По мостовой ползли, цепляясь штангами за провода, громоздкие синие троллейбусы, а рядом, как вокруг голубых акул, суетились, обгоняя друг друга, разноцветные «жигули», похожие на юркую рыбную мелочь. Это сходство с безмолвным подводным миром усиливалось от того, что шум трассы почти не проникал в помещение, разве что повелительные сигналы черного кортежа, летящего в Кремль.

— Инна Викторовна, у вас какого цвета машина? — спросил я.

— В шашечку.

— Ясно. А у меня…

— Тихо! Идут! — взволнованно прошептала она, и на ее строгом лице явилось выражение готовности к подвигу.

— Кто идет?

— Жюри. Гаврилова.

В зале появилась группа товарищей. Во главе шла статная дама с идеально уложенной сединой цвета чуть пересиненного постельного белья. На ней была серая тройка-букле: длинная английская юбка, приталенный жакет, жилет и кружевная белая блузка, схваченная у ворота палевой камеей с античным профилем. На груди красовались орденские планки, а на лацкане — красный депутатский флажок. Она ступала, как военачальник в окружении свиты. Парикмахеры, вытянувшиеся в струнку, и манекенщики, замершие в креслах, напоминали пограничников с собаками — все готовы немедленно выступить на охрану рубежей.

— А кто такая Гаврилова? — шепнул я.

— Кто надо. Заткнись! — объяснила добрая девушка.

Члены жюри двигались медленно, внимательно осматривая обреченные шевелюры, иногда даже рылись в них пальцами.

— Насекомых ищут? — тихо спросил я.

— Кончай острить! Проверяют, чтобы волосы были дикими.

— В каком смысле?

— Ну, не подготовленными заранее.

— А-а-а…

— Бэ-э-э! — Инна легонько ударила меня расческой по носу.

Гаврилова остановилась около нас, пахнув пряными духами, с одобрением посмотрела на мою копну, так председатель колхоза оглядывает тучную ниву, прежде чем напустить на нее комбайн, улыбнулась, кивнула и двинулась дальше.

— Понравились? — благоговейно спросила меня Инна.

— Кто? Что?

— Ее духи.

— Ничего себе…

— Ничего? Балда! Это же «Сикким»!

— Я так и подумал.

— Болтун! Пошли?

— Куда?

— Голову мыть.

— Почему только голову? Я весь твой!

— Вот еще — размечтался!

— Можно я буду звать тебя Стригуньей?

— Можно.

На конкурсе «Московский локон» мы с Инной заняли второе место. Сначала я с ужасом наблюдал в зеркале, как на голове под хищно щелкающими ножницами вырисовывается плоскость, похожая на палубу авианосца. Заметив мое отчаянье, мастерица прервалась, внимательно меня осмотрела со всех сторон, щепоткой проверила длину оставшихся волос, улыбнулась и взяла со столика опасную бритву:

— За что? — прохныкал я.

— Так надо, Иванов сын! — успокоила она, шкрябая лезвием по остаткам шевелюры.

— Лучше сразу по горлу!

Как ни странно, «авианосец» на моей башке страшно понравился жюри, и прежде всего самой Гавриловой, скупой на похвалу.

— Порадовала, Абросимова, порадовала! — произнесла она, вручая Стригунье диплом, и как-то странно посмотрела, добавив, что у нашего творческого содружества, судя по всему, большое будущее. Вероятно, у «голубых братьев» перспективы оказались еще лучезарней — они поделили первое место: один превратил голову своего манекенщика в ворсистый бильярдный шар, второй изобразил на доверенном ему черепе девятый вал Айвазовского.

— Смело! — воскликнуло хором жюри. — Свежо!

Кстати, спустя много лет я прочел, кажется, в «Совершенно секретно», что Гаврилова (в девичестве Альткиршбаум) и ее муж были агентами-нелегалами в Бонне, нарыли и передали Центру кучу секретов, а для прикрытия держали рядом со штаб-квартирой Бундесвера модный салон мужских причесок, куда захаживали высшие офицеры. Когда мерзавец Гордиевский продал врагам нашу агентурную сеть, немцы самого Гаврилова взяли сразу, а вот жена как-то умудрилась добраться до советского посольства. Ее тайком переправили в СССР, дали очередной орден, большую квартиру и немалую пенсию. Но бывшая разведчица сидеть дома не захотела, попросилась в дело, и с учетом зарубежного опыта ее определили в Управление парикмахерских и постижерных работ. Мужа лет через пять обменяли на американского советника, попавшегося на вывозе музейных икон. Легендарный нелегал вернулся домой и работал консультантом «в лесу» — так разведчики между собой называют известный «объект» в Ясеневе.

Но когда Гаврилова вручала нам диплом, он еще томился в застенке, и отважная женщина, грустно улыбаясь, говорила нам с неуловимо нерусским акцентом (пошпрехай-ка двадцать лет без отпусков!) милые любезности. Наверное, она и по-македонски стрелять умела. А вот любопытно: изменяют разведчицы своим благоверным ради государственных интересов? И если — да, то как это терпят мужья? Или им в утешение присылают свежих и отзывчивых радисток?

На выходе из «Чародейки» мне выдали по предъявлении паспорта восемь рублей с копейками в конверте и справку, что я участвовал в общественно-полезном мероприятии — конкурсе молодых парикмахеров. Забрав в гардеробе верхнюю одежду, я тут же надвинул на голову кепку, чтобы скрыть от насмешливой общественности проклятый «авианосец».

Инна, чувствуя вину, предложила отметить полупобеду в кафе «Метелица», что почти рядом с «Чародейкой», у нее там имелся знакомый бармен, который своим людям делал отличные коктейли, а не бодяжил, как обычным посетителям. Но я холодно откланялся, сославшись на занятость…

*Признан иностранным агентом на территории России по решению Министерства юстиции РФ.